Судно идёт безостановочно, и каждый в экипаже на своём посту, как железнодорожная бригада в поезде дальнего следования, как сталеплавильщики в мартеновском цехе. Но случись что-либо в дороге или на заводе - вблизи или рядом тысячи людей и машин, готовых немедленно прийти на помощь. Судно от берегов в тысяче миль, в тысяче миль от других людей.
- Паша!
- Ну чего?
- Паша… - Лёшка заколебался: говорить или не говорить?
- Ну?
- У тебя не бывает чувства затерянности?
Паша перевернулся на спину, недоуменно хлопая белёсыми ресницами, странно поглядел на Лёшку.
- Какой затерянности?
- Затерянности, одиночества. Будто один ты в океане, совсем один.
- Тут затеряешься, - пробурчал Паша. - Зозуля на дне морском найдёт и работёнку подкинет.
- А на берегу разве проживёшь без работы?
- На берегу другое дело. Отбарабанил смену и гуляй сколько влезет.
- Почему же ты в матросы пошёл?
- Сказать по-честному?
- Скажи.
- Приодеться хочу, в заграничное. Джинсы чтоб с "молниями", заклёпочками…
- И всё?
- Ну, не всё, по мелочи ещё кое-чего. И потом, разные страны посмотреть. А ты что, на всю жизнь в матросы записался?
"На всю жизнь", - мысленно ответил Лёшка. Ему расхотелось откровенничать. И Гамбург вспомнился. Подвёл его тогда Паша: сам ведь сбежал да ещё всю вину на него свалил.
- Чего молчишь? - напомнил о себе Паша.
- Да так…
- Вообще, - со вздохом признался Паша, - сдуру я в море подался. Не моя это стихия.
Он опять вздохнул и перевернулся на живот. Лёшка задумался. С морем он теперь никогда не расстанется. Это - на всю жизнь. Не матросом, конечно. Матрос - первая ступенька крутого и длинного трапа, ведущего на капитанский мостик. А он, Лёшка, ещё даже не матрос.
Как другие успевают заниматься? В техникумах, институтах учатся. Федоровский, например, Иванцов-электрик, Дед… Сила воли, наверное. А тут намаешься за день, поужинаешь сытно, самое большое, на что хватает, - кино посмотреть. В Ленинграде получили в рейс двадцать фильмов, все уже пересмотрели, выбрали лучшие и гоняют теперь: "Дети капитана Гранта", "Твой современник", "Я вас любил…". Последний особенно часто. Во-первых, про любовь, во-вторых, снимали в родном Ленинграде.
Вчера комсомольское собрание было. Нет, позавчера. Идут дни за днями, плывут, сливаются.
- Какое сегодня число?
- Октябрь кончился.
Октябрь кончился… На Невском развешивают гирлянды, фонарные столбы на Кутузовской и Дворцовой набережных украшают бантами. Уже и стоянки военных кораблей на Неве обозначили бочками.
Мама с Димой вернулись из Николаева - радиограмма была.
Жаль, что не пришлось самому увидеть первый подъём флага на отцовском теплоходе. Возможно, там были товарищи отца, свидетели трагедии. Расспросить бы о подробностях, обо всех деталях…
Лёшка много раз пытался вообразить последний день отца. Теплоход стоит под разгрузкой. Портовые и судовые краны выкладывают на берег ящики с консервами и лекарствами, мешки риса и картонки с конфетами, упакованный в прозрачную плёнку шёлк и сатин. Растут на причале кипы одежды для вьетнамских детей и женщин. И вдруг с рёвом проносится самолёт с белыми звёздами в кольцах, брызжут пулемётные очереди, с леденящим визгом косо летят бомбы. Одна вонзается в палубу.
Иссечённая осколками надстройка, развороченные тюки и ящики. Отец в белой сорочке, неудобно подогнув руку, лицом вниз. На спине быстро расплывается красное…
А над портом и морем стонут в тревоге и горе сирены, фабричные гудки, тифоны теплоходов. И бьют запоздало зенитные пушки.
Да что же такое делается на белом свете! Как могут люди, гордясь своей цивилизацией, хвастаясь демократией и свободой, расстреливать других людей, крушить их города и сёла, отравлять ядами деревья и травы?!
Отец и дядя Вася мальчиками пережили страшную блокаду. Но тогда была всемирная война, тогда свирепствовал фашизм. А сегодня, сейчас?
- Паша, - окликнул напарника Лёшка.
- Ну-у… - лениво отозвался Кузовкин.
- Что ж это делается на планете? Война давным-давно кончилась, а мира ни дня нет. То в Корее, то во Вьетнаме, то ещё где-нибудь каждый день люди гибнут.
Паша знал о судьбе Лёшкиного отца, но мировые проблемы его мало трогали, своих забот полон рот.
- Сплошное гадство, - туманно выразился.
Надо было сказать ещё что-то, конкретное, сочувственное, однако Паша не успел подыскать нужные слова. Неслышно подошёл боцман.
- Кончай загорать!
Зозуля в армии, наверное, старшиной служил, натренировался командовать!
- А ты, Смирнов, отложи шкрябку - и на верхотуру. Второй ждёт.
- Зачем?
- Ну молодёжь! Его второй помощник капитана вызывает, а он - "зачем". Пулей!
Лёшка отряхнул порыжевшую робу, побил об коленку шапочку с прозрачным козырьком, натянул на голову и отправился наверх.
Второй штурман, устойчиво расставив ноги, целился через окуляр секстана в солнце.
- Явился, - доложил о себе Лёшка, но второй, не шевельнувшись, довёл свою работу до конца и быстро скрылся в рубке.
Лёшка пошёл за ним. Второй проследовал в штурманскую, а Лёшка задержался в ходовой рубке.
Тишина, прохлада, безлюдье. Большие прямоугольные иллюминаторы опоясывали лобовую часть рубки от края до края. Было светло и чисто. Вся задняя переборка словно огромный пульт: сигнальные глазки, тумблеры, шкалы приборов, подвесная аппаратура.
Стрелки машинного телеграфа показывали "ПОЛНЫЙ". И вёл судно по заданному курсу автомат.
Лёшка приблизился к тумбе гирорулевого, коснулся пальцем чёрного колесика.
Оно называется штурвалом, хотя кажется игрушечным и совсем не похоже на большой обод со спицами и рукоятками, что стоит на паруснике в фильме "Дети капитана Гранта".
На полке под иллюминатором лежал большой морской бинокль. Лёшка взял его и вышел на крыло.
Горизонт волшебно раздвинулся, но и за новой далью не было ничего, кроме воды. Океан казался безжизненным, как, наверное, миллионы лет назад, когда на Земле ещё не народились ни рыбы, ни первые черви. Пройдут ещё тысячелетия, а океан останется океаном. Лёшка впервые как бы прикоснулся к Вечности и вздрогнул.
Ему опять почудилось, что он один в голубой пустыне, совершенно один. Нет ни судна, ни товарищей - никого. Живая, дышащая густая вода притягивала, манила, завораживала.
- Чисто? - спросили за спиной будничным голосом.
Лёшка вздрогнул и мгновенно обернулся.
- Явился!
Он выкрикнул это так, будто не он, Лёшка, пришёл по вызову второго помощника, а второй помощник явился к нему в безлюдном океане как спаситель.
Глаза второго сделались насмешливыми.
- Являются прекрасные феи и злые духи в сказках. Матросы, как солдаты, прибывают. "Матрос такой-то прибыл".
- Я ученик ещё, - совсем уже по-детски оправдался Лёшка.
- Вот и учись, ученик. Учись и докладывать и обстановку понимать. Видишь ведь: занят. Потерпи, не являйся под руку. Я ведь не зайчики ловил, а солнце. Знаешь для какой цели?
- Секстаном высоту светила определяют, а потом узнают, где находится судно.
- Верно! А ещё как можно определиться в море?
- По звёздам, маякам…
- В открытом море маяков нет. И звёзды не всегда видны.
- Тогда… - Лёшка запнулся.
- Самый точный способ местоопределения в океане - опрос местных жителей!.. - И второй сам заулыбался старой штурманской шутке. - Так, побалагурили - и довольно. Перейдём к делу… Алексей?
- Практикант Алексей Смирнов!
- А меня - Павел Павлович, сокращённо - Пал Палыч. Запомнишь?
- Конечно, Пал Палыч.
- И прекрасно. Главное - имя начальника - ты уже знаешь, а остальную морскую науку мы как-нибудь одолеем общими усилиями. Ежедневно ровно в восемнадцать ноль-ноль ко мне в каюту. Ясно, Алексей?
- Ясно.
- Далее. По сигналу тревоги надлежит тебе стоять здесь на правом крыле мостика. Задача: наблюдать и докладывать. И вообще, если взял в руки бинокль, то не любуйся безбрежной гладью, а наблюдай. Океан нельзя оставлять без присмотра. Знаешь, сколько под нами затонувших кораблей всех времён и народов? Сотни! А почему? - И опять в глазах второго смешливое выражение. - Потому, что не соблюдали ППСС - правила предупреждения столкновения судов. А это, Алексей, целая наука - как не столкнуться лоб в лоб в безграничном океанском просторе. Странно, но факт. И ржавчину очищать - наука. Иди учись! Боцман заждался тебя, Алексей. Жду в восемнадцать ноль-ноль.
- Есть, Пал Палыч!
С этого дня Лёшке стало не до капитана Гранта. Работа, учёба, работа, учёба.