Всего за 9.95 руб. Купить полную версию
Был в этой компании один писец городской управы, и он, с чашкой и ложкой в руках, задумался над тем, как идут дела у самих насмешников.
— Каждому из вас грозит худшая беда, чем этому жителю столицы. У одного скоро дом заберут за долги, срок заклада кончается в последний день будущего месяца. Другой строит дома по дешевым подрядам, а третий скупает рис, когда цена на него падает. Весь капитал у вас — обман, кривда и корыстолюбие, тем только круглый год и пробавляетесь. Вот как дела обстоят у вас, а вы сходите с ума по бабам, легкомысленные вы люди! — ворчал он.
При этих справедливых словах весельчаки устыдились и решили отныне оставить распутство, не соответствовавшее их состоянию. Но увы! Нелегко сойти с этого пути тому, кто раз встал на него.
Вот к примеру. Есть в тех местах монахини-певицы[95] . Они только и ждут, чтобы корабли из западных провинций стали на якорь в гавани, и продают свою любовь заезжим людям, которые, тоскуя по своим оставленным на родине женам, одиноко спят, можно сказать, на подушке из волн.
В гавани все время снуют взад и вперед гребные лодки. На корме правит рулем какой-нибудь старик, убеленный годами, а посредине сидят монахини-певицы. Все они обычно наряжены на один манер. Светло-желтые халаты из бумажной ткани, пояс средней ширины из белого шелка повязан узлом спереди. На голове монашеский капюшон из черного шелка и тростниковая шляпа, сплетенная на улице Фукаэ, какую любила носить девушка О-Си-ти. На ногах уж непременно нарядные носки «межи в поле», простроченные шелковой ниткой. Шелковое косимаки с коротким подолом. В переносном ящике амулеты из храма Кумано и раковины сугай[96] .
Монахини оглушительно пощелкивают бамбуковыми кастаньетами. Юные монашки с большими чашками в руках во весь голос неотвязно клянчат подаяние и поют модные песенки, стараясь завлечь мужчин. Без всякого стыда они на глазах у всех переходят из лодок на корабли и, закончив дела, прячут в рукава связку монет в сто мои. Не правда ли, странные нравы?
Иногда монахини берут в уплату охапку дров, а то и две соленые макрели. Конечно, вода в сточной канаве всюду грязна, но все же быть певицей-монахиней особенно низкое ремесло. Однако так как в тех местах оно повелось с давних пор, то никого уж не удивляет.
Кому дано предугадать свое будущее? После многих превратностей судьбы я сбрила свои прекрасные черные волосы и пошла в один жалкий домишко с тростниковой крышей на улице Такахара, что к северу от храма Такацу-но мия. Там я попросила о покровительстве старую монахиню, которая стояла во главе этого дела.
Есть ли на свете более жалкое занятие? И в дождливые и в ветреные дни одинаково надо было платить этой старухе одну меру риса да полсотни медных мои. Даже у девочек и то она вымогала полмеры риса, и они постепенно погрязали в разврате. В старину это было бы делом неслыханным, но сейчас подобные монахини просто обыкновенные потаскушки.
Самые красивые из них бродят по богатым улицам, а те, что похуже собой, скитаются по деревням провинций Кавати и Сэтцу. Счастливым временем для любви они считают время сбора пшеницы в четвертом месяце и хлопка в восьмом месяце.
У меня еще оставались следы былой красоты, и потому меня охотно приглашали на большие корабли. Там со мной заключали недолгий союз, а после — любовные игры в тайном приюте. За целую ночь платили мне всего три моммэ. Подумаешь, что такое три моммэ? Ничтожная плата, капелька росы, а между тем из-за того, что травы любви слишком густо разрастались, трое из наших завсегдатаев разорились дотла, а мы, не заботясь, что с ними сталось, продолжали беззаботно распевать свои песенки. Грустно и холодно становится на сердце при этой мысли, но чего ж ожидать другого! Самые малые траты, если их делать часто, — ведь это целое состояние.