Всего за 9.95 руб. Купить полную версию
Не вытерпев, я вставала, будто за нуждой, и смотрела, сколько сердцу хочется. Как я страдала, что не было возле меня и тени мужчины!
Как— то раз в углу возле кухни прикорнул подремать на дощатом полу, охраняя ларь с рыбой от мышей и кошек, один старик, долго служивший в этом доме. Решив зажечь любовь на худой конец хоть в этом старике, я нарочно наступила ему ногой на самую грудь. Он завопил:
— Храни нас, Амида! Храни нас, Амида![79] Как же ты это при зажженном свете умудрилась потревожить старого человека? Куда это годится!
— Я нечаянно. Если не можешь меня простить, я готова принять любую кару. Вот эта нога виновата! — и я сунула ее за пазуху к старику.
От испуга он весь съежился и забормотал скороговоркой:
— Храни нас, Каннон![80] Помоги в беде!
С досады на неудачу я дала старику оплеуху, вернулась к себе в постель и стала с нетерпением ждать утра.
Наконец наступил рассвет двадцать восьмого дня[81] . Мне было приказано прибрать священный алтарь, пока звезды не погасли на небе. Хозяйка, истомленная ночью, еще спала на подушке. Хозяин, крепкого сложения человек, в парадной накидке по случаю праздника, умывался, разбив ледок.
— Ты уже положила жертву на алтарь? — спросил он, взяв в руки поучение Рэннё-сёнина[82] .
Я подошла к нему и спросила:
— А в этой книге у святого отца ничего не написано насчет обычных любовных дел?
Хозяин был так поражен, что не сразу мог ответить, но потом, слегка усмехнувшись, сказал:
— Там ничего нет против любви.
Пылая страстью, я сорвала с себя пояс. Хозяин, не помня себя, как был в парадной одежде, занялся одним небогоугодным делом. В неистовом порыве он толкнул статую Будды, уронил подсвечник с фигурами журавля и черепахи и заставил меня позабыть о молитвах.
С тех пор я потихоньку-полегоньку прибрала хозяина к рукам и, понятно, возгордилась, не слушала всерьез приказаний госпожи и, мало того, задумала в душе страшное дело: любыми уловками разлучить супругов.
Я попросила одного монаха-ямабуси[83] произнести заклятия против хозяйки, но они не подействовали. Я сама сгорала от напрасной злобы. Тогда я умножила заклинания и, чтобы усилить злые чары, произносила их, чистя вычерненные зубы бамбуковой щеточкой[84] , но и это не помогало, даже вышло наоборот, мое проклятие упало на мою же голову. Однажды я неосторожно проговорилась. Пришлось мне, сгорая от стыда, сознаться в обмане и всех моих плутнях. Про хозяина прошла дурная молва, и долговременное беззаконие разгласилось в единый миг. О человек, достойный этого имени, вот чего ты должен остерегаться!
С той поры впала я в безумие. Сегодня под палящим солнцем на мосту Годзёнохаси, а завтра, едва прикрытая лохмотьями, в Мурасаки-но бродила я, точно во сне. И, напевая: «Я хочу мужской любви! Я мужской любви хочу!» — плясала, точно безумная Комати[85] в древности, как и поныне еще о ней поется.
— Вот каков конец распутной служанки! — осуждали меня.
Ветерок от взмахов веера повеял на меня холодком, и в роще криптомерии, там, где стоят ворота храма бога Инари, ко мне вернулся мой прежний разум, и я впервые заметила, что я нагая.
Злоба покинула меня. Да, я призывала беду на другую, но проклятие обрушилось на меня самое, и я раскаялась в своей низости. Нет существа более слабого душевно, чем женщина! И это самое страшное на свете.
Красавица — причина многих бед
Игра в ножной мяч — забава мужчин, но однажды, когда я, исполняя должность служанки на посылках у одного знатного вельможи, побывала в загородном дворце госпожи в Асакусе, мне случилось увидеть, как женщины ее свиты играют в мяч. В саду расцветали азалии, и все вокруг рдело пурпуром: и цветы, и шаровары играющих дам.