Олени за моей спиной, поддели меня рогами под локотки, вздёрнули вверх и поставили на ноги.
А без драки не получится? Можно мирным путём? Я думаю, какая бы проблема не была всегда можно поговорить и все образуется, впервые колючий шар посмотрел на меня скептически.
Без драки никак, отозвался с земли ёжик. Тут уж или они нас, или мы их. Йо-у! Тебя как зовут, чувиха?
Лада.
Отличненько, Ладдушка-оладушка, принимай хозяйство от бабки своей, ну, то, что осталось. Принимаешь?
Я огляделась, подняла тарелку с земли, катушку ниток и внезапно осознала это вещи мои, бросить никак нельзя. И поляна моя, и дом так и застыла, прижимая тарелку к груди.
Правильно, одобрил колючий колобок, убраться необходимо, а то здесь словно Кощей прошёлся Звери загоготали, даже появившаяся, откуда не возьмись, бабкина коза замекала, а куры заквохтали. И мы принялись за уборку.
Поляну в порядок приводили вместе, вещи собирали всем миром по кустам, оврагам и деревьям. Знатно их разметало. Я ползала на деревянных, не гнущихся ногах, вместе с лесными и очумело складывала, найденное в корзинку.
Постепенно я смогла уговорить себя не пугаться и не дёргаться, когда ко мне подходила та или иная зверушка и бросала в корзинку ложку, салфетку или клубок из бабкиного хозяйства. Я даже говорила им «спасибо». А то, что я с животными разговариваю, так наверно, от этого какие-нибудь таблетки есть. Спрошу в аптеке, когда буду в городе.
Я опасливо подкралась к ним поближе. Подняла ногу и резко наступила на лакированный носок.
Сапог «встал».
Внутри никого не было, лишь над голенищем неспешно вился дымок, поднимаясь к сияющему небу.
Я облегчённо
выдохнула.
Обернувшись, я увидела животных, переминающихся невдалеке. Что-то было не так.
Ёжик робко приблизился и протянул что-то белое зажатое в зубах, машинально приняв я развернула бумажку. Это оказалась записка, написанная моей бабушкой.
«Я ушла. В подвал никого не пускай! Книга на полке, хозяйство на тебе. Бабушка».
«УШЛА» фраза внезапно приобрела для меня новое значение, зловещее и холодящее душу. Я сразу вспомнила что родственница так и не объявилось. Что значит ушла?! Куда ушла?! Когда вернётся? закричала я, ещё не веря, не понимая до конца. Ёжик опустил глаза, остальные лесные тоже стыдливо посмотрели кто куда. Только одна лисичка, подбежав, положила лапки мне на колени, взглянула прямо в глаза и тихо прошептала:
Она не вернётся. Ты теперь наша Баба!
Какая баба? пытаясь подавить истерику вспылила я. Мне не верилось, что бабушки нет. Это какая-то ошибка, да и что вообще могут знать эти животные они всего лишь плод моего больного воображения. А я все ещё лежу без сознания возле бабушкиного домика, упала, ударилась головой, у меня сотрясение вот и снится всякое. Мне рано ещё бабой быть! понимая, что уже ничего не исправить завыла я.
Ягой. Бабой Ягой. уточнил ёжик. Защитницей лесных животных и стражем границы между навью и явью. А возраст дело наживное, с этим любой рано или поздно справляется. успокоил колючий.
Никак на это, не отреагировав я утёрла сопли и продолжила собирать вещи, но крупные капли слез текли сами собой. Лесные звери, переглянувшись, продолжали уборку, но я спиной чувствовала их встревоженные взгляды. Чтобы остаться наедине со своими мыслями я подобралась поближе к месту, где стоял бабушкин дом и под предлогом сбора упавших туда вещей спустилась в подвал.
Несколько ступеней и я скрылась под землёй, подальше от пристальных взглядов.
Погреб представлял собой длинную забетонированную кишку с полками по обеим сторонам и почему-то с двумя входами в каждом конце подземного хранилища.
Взгляд упал на бесконечные ряды тёмных баночек. В фокус попала аккуратно наклеенная этикетка, резко выделяющаяся на чёрном фоне и надпись: «Для Ладдушки. Клубничное».
Три слова, но сколько в них смысла. Никогда и никто больше ничего не сделает для Ладдушки. Кончились те люди, которые могли и хотели что-то для неё сделать, отныне она сама по себе. Отец давно бросил нас, у мамы новый муж, вот теперь и бабушка ушла, оставив меня здесь одну.
Надпись на этикетке расплылась, а за ней и приклеенная к стеклянной банке бумажка, дальше поплыли ряды стратегических запасов, а с ними полки, подвал и весь оставшейся мир и только после этого я поняла, что вновь плачу.
Тихо и безутешно, потому что утешать здесь бесполезно. Это тебе не разбитая чашка, а жизнь, если все разрушено в дребезги уже не склеишь.
Только в подвале меня накрыло осознание: бабушка действительно мертва! Как не известно, но это правда.
Я осталась одна! Теперь то я точно одна! Не к кому приехать в гости, не с кем выпить чаю с вареньем, некому рассказать о своих проблемах и печалях. Это было похоже на угнездившийся в груди кусок льда, тяжёлый и холодный.
Сколько просидела в подвале не помню. Вдоволь нарыдавшись, встала, смахивая с ресниц слезы.
Я наощупь кралась наверх, со слезами на глазах прижимая к груди баночку клубничного варенья. Вон из подвала на свежий воздух, чтобы не видеть эти ряды аккуратно завязанных и любовно подписанных баночек.