4
Переговоры об освобождении не заняли много времени участвовавший в них офицер не решился даже попросить залог.
Капо Таскони, не спавший всю ночь, осторожно забрался на заднее сидение лимузина один из сопровождавших его бойцов учтиво приоткрыл дверь, а затем закрыл её у капо за спиной.
Сидеть приходилось бочком. Машина тронулась, качнувшись. Доминико негромко выругался. Всю ночь он прокручивал в голове случившееся, а теперь настолько устал, что не мог думать ни о чём. Поездка, и без того продиктованная мрачной необходимостью мести, принимала совсем неприятный оборот. Сержант, безусловно, должен был поплатиться Это Таскони решил для себя ещё тогда, когда пересёк порог камеры. Но разочарованию Доминико не было предела, когда оказалось, что проклятый коп не дождался, когда Таскони освободят.
Всю ночь Доминико грезил о том, как придавит проклятого сучёныша к стене и, стиснув его яйца в кулак, прошипит: «Хоть слово кому-нибудь шепнёшь и ты труп» но даже это нетрудное желание так и не сбылось.
Конечно, Таскони уже приказал своим людям выяснить имя копа, который его задержал. Узнать но до поры не предпринимать никаких шагов. Это дело Доминико должен был закончить сам, не привлекая вообще никого.
Мысли о том, что проклятый коп может проболтаться, невольно мелькали в его голове но когда машина наладила ход, Таскони всё-таки задремал и открыл глаза, только почувствовав на плече горячую руку Мариано Лучи.
Приехали, босс.
Таскони поднял на него усталый взгляд и кивнул. Осторожно, стараясь не выдать боли, терзавшей тело изнутри, он выбрался из машины и огляделся по сторонам.
Домик Дель Маро вздымался над холмом в паре десятков метров от шоссе. Ажурные ворота перекрывали проход, маскируя под живую изгородь высокий, находящийся под напряжением металлический забор.
В конце дорожки виднелся просторный, красный с белым, дом, выстроенный в георгианско-колониальном стиле. Фасад его смотрел в сторону пролива. Зелёный газон начинался почти у самой воды. Добрую четверть мили он бежал к дому между клумб и дорожек, усыпанных кирпичной крошкой и, наконец, перепрыгнув через солнечные часы, с разбегу взлетал по стене вьющимися виноградными лозами.
Ряд высоких двустворчатых окон прорезал фасад по всей длине. Сейчас окна были распахнуты навстречу тёплому утреннему солнцу. Стёкла пламенели в голубоватых лучах отблесками золота.
Хозяин стоял в дверях в белом костюме, широко раскрыв объятия и Доминико не оставалось ничего, кроме как так же точно раскрыть объятия самому.
Buongiorno mio caro*! выкрикнул Дель Маро в самое ухо Доминико, и тот поморщился. В Манахате нравы были проще и сдержанней в одно и то же время.
Фактически в Содружестве, объединившем на шатких основаниях условной дружбы северные и южные колонии, функционировало пять языков. Первым из них был итальянский на нём говорили те, кто причислял себя к лучшим людям Корсиканских домов и некоторые итальянцы, сумевшие среди корсиканских акул удержаться на плаву. В северных колониях ту же роль играл английский язык воротил и аристократических домов. Люди попроще таксисты и букмекеры с одной и другой стороны говорили на шотландском и корсиканском диалектах. В отличие от первой категории для них важно было доказать, что они тоже имеют с кланами хоть какое-то родство.
Люди же, которые не стремились афишировать связь с Корсиканской Ндрангетой или Аргайлами а в обеих сторонах таких было большинство употребляли старый добрый американский английский. Доминико тоже предпочитал его просто потому что он позволял вести дела с любой из сторон.
Почему сразу не пришёл ко мне? спросил Дель Маро, отстраняясь от гостя и внимательно разглядывая его. Перед этим они виделись, может, три-четыре раза на свадьбах и крестинах. Одна из кузин Дель Маро была замужем за старшим братом Доминико до тех пор, пока его
корриера не взорвалась при входе в порт.
Не успел, честно сказал Доминико. Он отстранился, чтобы разглядеть Сартенского дона. Винченсо Дель Маро вряд ли был старше его. С первого взгляда можно было узнать в нём человека, настолько уверенного в себе, что уверенность эта доходила наверняка до самодовольства. Резкие, властные черты лица и нос, ставший неудачей какого-то хирурга, делали его похожим на индейца или мексиканца, но Доминико мог бы поклясться, что в венах Дель Маро текла корсиканская кровь. Кожа его была бронзовой от солнечных и морских ванн в отличие от самого Доминико, которого тусклое светило Манахаты сделало бледным, как тень.
Дель Маро явно питал слабость к демонстрации собственного успеха. Лиловая его сорочка не слишком гармонировала с пиджаком, зато стоила не меньше тысячи лир. Глядя на него, с трудом можно было поверить, что человек этот родился в Орентино корсиканском гетто в Альбионе, в двух шагах от Центрального вокзала.
Хорошо я устроился? спросил он и широким движением руки обвёл открывающуюся с крыльца панораму, включив в неё итальянский, террасами спускавшийся до самого моря, сад, пол-акра пряно благоухающих роз и небольшую моторную яхту с округлым носом, покачивавшуюся в паре ярдов от берега.