А кровь была тёмная, бурая, с отдельными чёрными сгустками, и внутри опять всё ныло и скручивало. Нужен медик, снова объясняться, снова чужие руки и бесцеремонные прикосновения, снова холодные инструменты, снова боль режущая, жгущая, вскрывающая и никто не обещает, что на этом всё закончится. Это может длиться, и длиться, и длиться.
Медику придётся заплатить. Своих денег у Ольши после вчерашнего осталось чуть больше пятидесяти лёвок, и этого наверняка не хватит. Можно одолжить у Брента, но он если и может помочь не обязательно захочет; ему нужно будет рассказать, что происходит; а сможет ли она ехать дальше? А если он разорвёт контракт, Ольша останется в Рушке, без документов и крыши над головой, без денег и возможности их заработать, зато с долгом, измученным телом и кошмарами.
Но медик всё равно нужен. Хотя бы понять, насколько всё серьёзно, чтобы решить
А может быть, ну его. Повезёт пройдёт само. А нет так и ладно; от заражения крови люди проваливаются в горячку и сгорают надёжно и быстро. Может, это и к лучшему. Несколько дней в бреду, и всё. Наконец-то всё.
Плохо только, что она успела написать домой. Её станут ждать, мама будет плакать. Лучше бы не было письма и глупой ложной надежды, пусть бы они ничего и не знали. А так попробуют искать не найдут, конечно, безымянную-то могилу где-то под Стеной.
Наверное, можно попросить Брента сообщить родителям. Да, это будет правильно.
Живот опять скрутило. Ольша устало потёрла сухие глаза и откинулась головой на стену. От принятого решения не было ни грустно, ни больно, ни горько. Только как-то пусто.
Схему нужно доделать
Так и сидела, плавая в бессвязных мыслях. От стихийных конструкций к мрачной громаде Стовергской школы, в которой она не могла почувствовать себя дома. От неуютной комнаты в гимназии к домашней мансарде, вышитым цветам и летящим занавескам. Платья с кружевом, которые Ольша носила подростком. Пруд в городском парке, по которому летом скользили лодки. Ветер трепал косы, украл голубую ленту, и она возвращалась домой распустёхой, кралась мимо кухни, чтобы мама не ругалась. Девчачьи секретики: конфетные фантики, закопанные под бутылочным стёклышком у старой груши в школьном дворе, а потом шёпот, красные щёки, горящие глаза, когда первую из подружек поцеловал мальчик.
Там было хорошо, в этих глупых воспоминаниях. Ольша перебирала их, как перебирают в шкатулке письма дорогого человека, который умер слишком давно, чтобы по нему плакать. Не по чему уже горевать, не на что обижаться. Кричать, злиться, размазывать слёзы по лицу всё это поздно и зря. Только немного жаль, что всё кончилось вот так.
В детстве Ольша, как многие девочки, любила представлять собственную свадьбу. Теперь думать о похоронах было даже как-то проще, да и видела она их больше, чем свадеб. Чернота, уютная яма в земле, вот и всё. Никакого будущего, никаких белых голубей, ни дома, ни семьи, ни детей
И только тогда Ольша сообразила, что так разбившая её кровь была куда больше похожа не на причину срочно искать медика, а на ежемесячную неприятность, которая бывает с каждой женщиной старше лет тринадцати.
Распахнула глаза. Тупо уставилась в окровавленную марлю. Тронула пальцами сгусток, вся перемазалась. Прислушалась к телу: спазмы внизу живота, а не горячая тупая пульсация и резь между ног, как было сразу после. Стукнулась головой о стену.
Ждала облегчения, но его почему-то не было, только внутри так и проворачивалась медленно безразличная пустота. Вместо как бы плохой новости вероятной близкой смерти как бы хорошая: всё-таки обошлось, и в ней не растёт ребёнка от насилия.
Обрадоваться не получалось, руки дрожали. Вообще всё дрожало, и, хотя сидеть на полу было холодно, Ольша опасалась вставать, чтобы не рухнуть и не разбить голову. Подтащила к себе ведро. Стирала, пока кожа на руках не отозвалась ссадинами. Вскипятила воду силой, кинула в неё бельё и марлю. Всё-таки встала, придерживаясь за стену, облилась под душем, взялась за мыло и тёрла, тёрла, тёрла, пытаясь смыть въевшуюся грязь и эхо чужой грубости. Ольша вся как будто пропиталась ею насквозь, и она не уходила ни с водой, ни с дыханием, ни с вычерпанной до потери контроля силой, как будто отравила собой всё её существо.
Больше всего хотелось забыться. Снять с себя эту мерзость вместе с кожей и перестать быть. Вместо этого Ольша втянула в себя лишнее тепло из ведра, выполоскала тряпки, высушила потоком
нагретого воздуха. Обтёрлась полотенцем, покачнулась и чуть не упала, но удержалась за дверной косяк.
Смерть не пугала, но что-то внутри ещё сопротивлялось ей. Пустота в голове сгущалась в комковатое, мерзкое, шепчущее на тысячу отвратительных голосов и не желающее молчать.
А разве тебе не понравилось? удивился этот комок. С Леком-то ты не возражала или из тебя даже шлюха не вышла?
Заткнись, велела Ольша. Заткнись, заткнись!
Она вывалилась из душа, напугав ждущую у двери постоялицу безумным взглядом. Брент снова ушёл рано, и Ольша честно попробовала поработать над конструкцией, но все линии и узлы путались у неё перед глазами, слипались, как разваренные макароны, навсегда принявшие форму тарелки.