Кто?
Ну
Ольша отвела взгляд. Озвучивать это было неловко: пока что Брент не сделал ей ничего плохого, только хорошее, а что смотрит чуть внимательнее, чем надо, так это и не преступление.
Не, медичка отвергла эти подозрения без всяких размышлений, даже не думай, Брент нормальный мужик. Я его со Стены знаю, он котят не топит.
Котят?..
Медичка посмотрела на неё с усмешкой. Что бы, мол, ты понимала в котятах!
Кроме травяного сбора она сунула Ольше в руки располовиненную бумажную упаковку с марлевым бинтом. Не такая она и безразличная, вовсе и наоборот. Добрая, даже странно, армейские медики обычно всё равно что из стали сделаны. А здесь видно, что жалеет.
Очень хотелось плакать, но Ольша запихивала в себя зряшные эмоции изо всех сил, пока не прорвались. Если начнёт сейчас рыдать, неизвестно, когда остановится.
А можно уже посмотреть, не то есть от этого ведь тоже дети бывают.
Я тебе как должна это понять, наложением
рук? А для средств на всякий случай тут уже так-то поздно. Если недели за три женские дни так и не начнутся, обратись к доктору. Только к медику, а не к какому попало коновалу, слышишь меня? И без самодеятельности!
Ольша кивнула. Потом уняла трясущийся подбородок и кивнула ещё раз. Только бы обошлось, ну пожалуйста, пусть здесь повезёт, не так ведь велики шансы. О других вариантах и думать страшно. Избавляться от собственного ребёнка горько до боли, но и носить его после такого невыносимо.
Спасибо, хрипло сказала Ольша, поправляя одежду и зябко обнимая себя руками. Сколько я вам должна? Сбор, марля, и вообще
Медичка хмыкнула.
Давай горло твоё всё-таки посмотрю. А то зря я, что ли, взятку приняла пирожками!
Глава 10
М?
Брент передвигался по помещению на четвереньках. Дом был совсем небольшим, а сруб низким, и если Ольша ещё могла ходить, сгорбившись, то Брент мимо печной трубы протиснулся с трудом. Зато здесь было тепло и пахло вкусно: поперёк чердака были натянуты сотни верёвочек с сушащимися грибами, кольцами яблок, ягодами и банными вениками.
Мне медичка сказала про пирожки.
Брент хмыкнул, по-собачьи тряхнул головой и, наконец, улёгся.
Ерунда. Тача всё равно бы не отказала, пирожки это так, чтоб была подобрее.
Ольше понадобилось несколько мгновений, чтобы сообразить: Тача это и есть медичка. Знакомиться с ней было как-то неловко. А Брент в роте явно знал и её, и Горлема, и нескольких стихийников, с которыми и болтал большую часть вечера о чём-то своём. Но вряд ли он сам с ними служил, слишком отстранённо себя вёл, и во время перегонов скучал в фургоне.
Помогла хоть?
Ольша пожала плечами, а потом поняла, что он едва ли мог увидеть это в темноте. Пришлось отвечать вслух:
Написала полоскание и масло, я куплю в Рушке.
Брент буркнул что-то одобрительное и завозился, устраиваясь поудобнее, а Ольша украдкой выдохнула.
Вряд ли ведь Тача станет пересказывать ему подробности? Медичка даже не удивилась как будто, что Ольша пришла с ней не с горлом, а с другими вещами. Не ругалась, не закатывала глаз, почистила воспалившийся разрыв, что-то обработала. Знать, что во въевшихся неприятных ощущениях нет ничего опасного, было неожиданно освобождающе. Как будто что-то разжалось внутри.
А может быть, пусть и перескажет. Тогда он, наверное, и не полезет, котята там или не котята. Меньше всего Ольше хотелось сейчас ложиться под мужчину.
Она глубже замоталась в одеяло, поджала пальцы ног, согреваясь. Брент лежал на спине, и в темноте можно было различить движение, с которым ходила вверх-вниз широкая грудная клетка. Дышал он ещё часто, так, как не дышат спящие.
Ольша упрямо пялилась в темноту и дождалась, пока Брент расслабился и засопел, и только тогда позволила себе прикусить костяшки пальцев и выдохнуть. Как назло, теперь слёз не было, только гулкое опустошение и муторная тревога.
Вся эта безумная новая жизнь казалась ненастоящей. Не чердак, а ширма из фанеры и картона. Не люди, а стихийные твари, зачаровывающие сознание игрой солнца в толще воды. Всё это понарошку, всё неправда, а на самом деле
Ольша замоталась в одеяло плотнее. Тяжесть натянутой ткани на плечах. Казалось, это обнимает кто-то, родной, привычный, прижался со спины и греет своим теплом. И Ольша шепнула едва слышно:
Лек расскажи что-нибудь?
Темнота откликнулась охотно, рассмеялась знакомым голосом, и в ушах само собой зазвучало:
Зашли как-то наш королевич, канцлер тангов и румский принц в публичный дом и решили поспорить, кто из них за ночь
Окончание этой истории Ольша не помнила. Лек знал много сотен скабрезных анекдотов, и каждый раз, когда ей казалось, что она больше ничему не будет удивляться, Лек рассказывал что-то особенно ужасное. Наверное, он мог бы ещё долго её шокировать, раз за разом расшатывая границы допустимого, но самые отвратительные шутки Лек унёс с собой в могилу.
На выработке Ольша умела убедить себя, что вот он, Лек, сидит за столом напротив, травит байки, и они болтают обо всём. Она почти видела его и понимала вроде бы, что это нереальное, но отказывалась придавать этому значение.
Может быть, это было помутнение. Может быть, только так Ольша и смогла не сойти тогда с ума.