Родившись в семье весьма среднего достатка (отец его был счетоводом, а мать портнихой), Ибрэиляну в годы ученичества вел традиционную жизнь талантливого мальчика из низов: упорно и жадно учился, а чтобы учиться, подрабатывал, как это чаще всего бывало, репетиторством. Обостренное чувство справедливости приобщает гимназиста к марксистскому кружку, но потом его захватывают идеи «попоранизма» русского народничества, перенесенного на румынскую почву, среди которых наряду с культуртрегерством главной была идея справедливого воздаяния крестьянству, «главному работнику» нации, несправедливо униженному, идея «расплаты за долги», которые копились столетиями у тех, кто пользовался и пользуется крестьянским трудом. Учитель гимназии, а потом профессор Ясского университета, Г. Ибрэиляну в 1907 году становится членом редакционной коллегии журнала «Вьяца ромыняскэ», основанного Константином Стере, идеологом и главным поборником попоранизма. Румынская общественная мысль, напряженно сосредоточенная вокруг крестьянского вопроса, порождает и литературу, в центре которой крестьянская жизнь, народные характеры, литературу социально насыщенную и реалистическую, правдивую до грубого натурализма. И волею судеб, можно сказать, во главе этой литературы становится Ибрэиляну, человек широких литературных взглядов, с тонким художественным вкусом, принципиальный демократ, человек большой души, поборник справедливости.
Однако жестокая правда жизни отвергала прекраснодушный идеализм попоранистских идей, упования на возможность создать социальную гармонию между имущими классами и трудовым крестьянством на основе милосердия, доброжелательности, одним словом, на почве любви, понимаемой в расширенном и возвышенном смысле. Попоранизм отмирал сам собой, вытесняемый жестоким детерминизмом классовых отношений. Это чувствовал не только Садовяну, отдавший дань попоранизму в начале века до первой мировой войны, но и Ибрэиляну, которого следует назвать одним из столпов попоранизма.
Надо думать, что Ибрэиляну на закате жизни было чрезвычайно больно смотреть на разрушенные иллюзии. И прямо отречься от попоранизма, критически его проанализировав, видимо, было невозможно. Ибрэиляну, автор тонкого аналитического труда «Критический дух в румынской литературе и культуре», не мог собственной рукой приписать к нему последнюю главу о крахе долгое время лелеемых идеалов. Это было сверх его человеческих сил. Но невозможно было и просто похоронить в себе надежды и боль целого поколения, не разобравшись в сущности социально-этической доктрины, служению которой были отданы лучшие годы. И вот Ибрэиляну переходит из области социально-этических проблем в сферу чувств и этики. И это логично. Действительно, если все самые благородные чувства и возвышенные побуждения оказались в сфере жестких и даже жестоких социальных и классовых отношений всего лишь розовым прекраснодушием, то это вовсе не значит, что моральные ценности вообще ничего не стоят, наоборот, ценность их возрастает по мере того, как все жестче и бесчеловечнее становятся социальные отношения.
«Адела» весьма своеобразное литературное произведение. Автор называет его отрывками из дневника. Итак, повесть или повествование о любви доктора Эмила Кодреску к Аделе, изложенная в виде дневника, то есть в виде хронологически расчлененной исповеди, самоанализа. Взаимоотношений в этой повести нет. Что думает, что чувствует Адела, остается неведомым. Ее слова, жесты, что так многозначительны для Кодреску, поскольку возбуждают в нем бурю переживаний, заставляя страдать, пускаться в рассуждения и погружаться в размышления, являются по сути дела картиной его внутреннего мира. Сужая переживания и течение любовного чувства до исповеди одного человека, до его рассуждений о собственных чувствах, до их анализа, Гарабет Ибрэиляну создает как бы своеобразный трактат о любви. Ибрэиляну исходит из естественного и неоспоримого положения, что любовь царит в сфере чувств, что она порождена инстинктом продолжения рода, но, рассматривая ее в сфере человеческих отношений, настаивает на том, что инстинктивное, чувственное начало должно быть осознано человеком, недаром
остаются грязные разводы.
Горе-то какое, барышня! Гонит меня, гонит Думитру!
Как так гонит? Не пойму. За что гонит?
Да так! и Войка снова заплакала.
Войка, да посмотри на меня! Скажи, за что он тебя гонит? Что ты ему сделала?
Да ничего, барышня.
А за что же он тебя гонит?
Да бог его ведает. Надоела, вот и гонит.
Войка опять заплакала и плакала, плакала.
Не плачь, Войка. Он, верно, рассердился да и сказал сгоряча, не может же он тебя прогнать. Это у него пройдет, погоди.
Да ведь как гонит-то, нет чтоб сказать «уходи». Ночью взял да и прибил. «Вот тебе, вот тебе, говорит, может наконец уйдешь». А я ему: «Бей, собака, бей! Ведь не жену бьешь скотину. Была я тебе все равно что скотина!» А он: «Скотина не скотина, а только ступай домой к своей матери». А я ему: «Не уйду, и все» Да что там говорить: взъярился он да избил, избил, что твою собаку.
И бедная Войка тихо и жалобно запричитала: «Матушка, голубушка, и зачем ты меня на свет родила?»