Долго плакала Войка, постепенно успокаиваясь по мере того, как наступал вечер. Дневная жизнь мало-помалу стихала, утихла и Войка, когда опустились сумерки.
Войка варила мамалыгу. Сухие кукурузные стебли пылали весело, но и сгорали быстро; вместе с замирающим пламенем замолкал и клокочущий чугунок. Войка подбрасывала в огонь охапку сухих кукурузных листьев. На какой-то миг они закрывали огонь и заглушали его. Войка и окружающие предметы вдруг исчезали, и только глаза кошки светились в темноте. Потом листья внезапно вспыхивали, озаряя все вокруг светлым безумием пламени.
Когда Войка варила мамалыгу, я в изумлении глядела на нее: она усаживалась на пол, снимала с тагана чугунок и, видимо, совсем не чувствуя жара, ставила его между ступнями ног, крепко сжимая, и принималась быстро мешать мутовкой. Слышалось равномерное позвякивание ее браслетов. Когда ей становилось горячо, Войка издавала короткий звук, похожий на шипение попавшей в огонь воды, и поворачивала чугунок. И все это с быстротой человека, подхватывающего рукой горящую головешку, упавшую на пол.
Послышался скрип ворот и шум телеги, запряженной волами, отяжелевшими от усталости. С поля возвращался Думитру, муж Войки.
Он вошел в дом большими шагами, мягко ступая ногами в опинках. Поздоровался со мной и резко спросил у Войки:
Готова мамалыга?
Готова.
Он пошел закрывать ворота на улицу. Печь раскалилась донельзя. Я вышла из кухни. Медленно пошла по двору. Тихо. Ясное небо высокое, очень высокое и усеяно звездами.
Волы два белых пятна лежа жевали. Телега была пуста, дышло концом упиралось в землю. Чуть дальше, на бревне, сидел Думитру, такой же белый и усталый, что и волы.
Я вспомнила рассказ Войки, и мне трудно было поверить, что в его спокойствии таится столько злобы.
Что ты здесь делаешь, Думитру?
Да вот сижу, барышня.
Устал?
Дак устал.
Много еще дел?
Да хватает, барышня, хватает.
Жизненные тяготы переносил он терпеливо, не проклиная жизнь, но и не любя ее. Казалось, живет он по привычке.
Надо бы дождя?
Да надо бы, не то все сгорит.
И что же, Думитру, вы ничего не делаете?
А что сделаешь?.. Ничего, барышня, потерпит еще земля. Может, и дождь будет.
Он вынул из-за пояса табакерку, щелкнул по ней, открыл и стал сворачивать себе папиросу.
Из дома послышался голос Войки, звавшей его ужинать. Он встал и глухо отозвался:
Иду, иду.
По пути к дому ногой подтолкнул волам охапку сена. Покачиваясь, вошел в дом. Каждый раз, проходя мимо распахнутой двери, я видела их за ужином. Они сидели у низкого круглого стола. Ели деревянными ложками из одной миски.
Они казались уставшими, задумчивыми. Огонь еще горел, отбрасывая странные тени и красноватые блики и постоянно изменяя их лица.
Позже, когда и я кончала ужинать у себя в комнате, Мария, моя горничная, которая приехала со мной из города, вдруг сказала:
Видели бы вы, барышня, как дядя Думитру избил прошлой ночью Войку!
Откуда ты знаешь?
Как откуда? Я слышала, как она стонала.
Да за что избил-то?
Войка сказала, что не хочет брать мальчишку, а он сказал, что прогонит ее.
Какого мальчишку?! спросила я в полном недоумении.
Сына Думитру.
Какого сына?
Да того, что родился, пока он был в Молдове.
Какой сын, Мария?
Да откуда мне знать, барышня? Так она сказала.
Кто, Войка?
Да.
А кто мать ребенка? Не Войка?
Да нет, конечно! Цыганка! Он в войну родился.
Цыганка? А где же ребенок?
У матери. Цыганка-то говорит, что выбросит мальчишку, а дядю Думитру опозорит на всю округу да и Войку сглазит и в гроб вгонит. Не дай бог водиться с цыганами.
Теперь я начинала понимать причину Войкиных слез.
А Войка-бедняга что говорит?
Да она, кажется, просит дядю Думитру отдать ей те два погона земли, что возле огорода, а он не хочет.
Вот оно что! Ну, а если он даст землю, Войка согласится взять ребенка?
Да.
Я расхохоталась.
Значит, если Думитру даст землю, то сможет взять сына, так что ли?
Конечно.
А он не дает?
Нет.
Мне казалось, что я мучительно пытаюсь разгадать нелепую загадку, смысл которой не проясняется, как ни старайся.
Легкий стук в дверь, тихо входит Войка, затворяет за собой дверь и, улыбаясь, останавливается посреди комнаты.
Что, Войка?
Да ничего. Вот к вам пришла, барышня.
Сначала я подумала, что ей чего-то от меня нужно, но ее безмятежность удивила меня. Она, как и Думитру, выглядела такой спокойной! И все же было в этом спокойствии что-то, что говорило: они подстерегают друг друга, и вот-вот вспыхнет ссора.
Сидя рядом со мной, Войка грызла сухари. Потом вдруг сказала:
Эта проклятая Флоаря опять у меня двух молодых курочек унесла: вот я ей покажу будет меня помнить!
Какая Флоаря?
Да невестка. Жена Стояна.
Вмешалась Мария:
И она то же самое говорит про тебя: будто ты у нее курицу-несушку украла!
Обвинение ничуть не тронуло Войку, она повторила, певуче растягивая слова:
Вот задам я ей, будет меня помнить!
И тем же спокойным тоном, думая, видимо, о другом, добавила:
Приходите в воскресенье на хору, барышня Деревенскую одежду, что у вас есть, наденьте. То-то красавица будете! Парней смущать будете!.. А я вам свое ожерелье дам!.. Вы вечером белым порошком лицо посыпаете? Пудрой-то?