В приёмной сидела женщина за сорок усталая, с выгоревшими волосами и глазами, которые видели слишком много чужого горя. Она подняла на меня взгляд равнодушный, служебный, как у кассира в супермаркете.
К кому? спросила она, не отрываясь от компьютера.
Мне нужно к заведующей. По поводу родов... девятилетней давности.
Она нахмурилась, как будто я попросила её высчитать квадратный корень из бесконечности.
А зачем вам это? Жалоба? Справка?
Мне нужно узнать... голос мой дрогнул, как струна перед разрывом. Была ли путаница с детьми. В ночь с пятого на шестое марта 2015 года.
Она посмотрела на меня внимательнее. И в её глазах что-то мелькнуло не сочувствие, нет. Узнавание. Как будто она уже слышала похожие истории.
Садитесь, кивнула она на пластиковый стул. Сейчас посмотрю, свободна ли Марья Петровна.
Я села и стала ждать. Время тянулось, как патока. Каждая минута была мучением. В горле пересыхало так, что больно было глотать. Руки тряслись, и я зажимала их между коленями, чтобы не было видно. Вокруг меня сновали беременные женщины с круглыми животами, с сияющими лицами, с надеждой в глазах. Они ещё не знали, что материнство это не только радость. Это ещё и страх. Страх потерять. Страх не справиться. Страх узнать, что ты девять лет была не той, кем думала.
Проходите, позвала меня секретарша.
Кабинет заведующей был просторным, светлым, с большими окнами и фотографиями улыбающихся младенцев на стенах. Но вся эта показная радость казалась мне издевательством. За столом сидела женщина лет шестидесяти седая, с умными глазами и морщинами, которые говорили о том, что она много знает о жизни. И о смерти тоже.
Марья Петровна Фролова, представилась она. Слушаю вас.
Я рассказала всё. Про анализы ДНК. Про то, что Алёша не мой сын и не сын Саши. Про то, что где-то живёт мой настоящий ребёнок. Рассказывала и видела, как её лицо каменеет, как глаза становятся осторожными.
Понимаете, сказала она, когда
я закончила, это очень серьёзные обвинения. Путаница детей в роддоме это...
Это преступление, перебила я. Я понимаю. Но мне нужна правда. Мне нужно знать, что произошло той ночью.
Она долго молчала. Смотрела в окно, где за стеклом качались голые ветки деревьев. Потом тяжело вздохнула.
Ночь с пятого на шестое марта 2015 года... проговорила она медленно. Я помню эту ночь. Как же не помнить.
Сердце моё екнуло и забилось так сильно, что, казалось, сейчас выскочит из груди.
Что произошло? прошептала я.
Пожар, сказала она. В соседнем корпусе, в инфекционном отделении. Ночью. Эвакуация, паника, суматоха. Всех рожениц пришлось переводить в наше отделение. Места не хватало, люди лежали в коридорах... Ад кромешный.
Пожар. Паника. Суматоха. В такой ситуации перепутать детей проще простого.
А кто дежурил в ту ночь? спросила я.
Много кто. Весь персонал был поднят по тревоге. Но в детском отделении... она запнулась. В детском отделении дежурила Вера Николаевна Смирнова.
Она здесь работает?
Нет, покачала головой Марья Петровна. Её уволили через полгода после той ночи. За... нарушения.
За нарушения. Значит, что-то всё-таки было. Что-то, что предпочли замять, скрыть, забыть.
Где она сейчас? настаивала я.
Не знаю. И не советую её искать. Женщина она... проблемная. После увольнения спилась. Говорят, совесть мучила.
Совесть мучила. Значит, было за что мучиться.
Дайте мне её адрес, попросила я. Последний известный.
Я не могу, покачала головой заведующая. Это конфиденциальная информация.
Марья Петровна, я наклонилась к ней через стол, у меня умирает ребёнок. Мальчик, которого я девять лет считала сыном. А мой настоящий сын где-то живёт с чужими людьми. Знаете, что это такое потерять ребёнка дважды? Сначала не заметить потери, а потом узнать о ней?
Мне ломило кости от напряжения. Всё тело было как струна, натянутая до предела. Ещё чуть-чуть и я сорвусь, разлечусь на части.
Представьте, что это ваш ребёнок, продолжала я. Представьте, что где-то ваша дочь зовёт мамой чужую тётю. А вы даже не знаете, жива ли она. Здорова ли. Счастлива ли. Вы бы согласились на многое, чтобы узнать правду, ведь так?
В её глазах что-то дрогнуло. Человеческое. Материнское.
Подождите здесь, сказала она и вышла из кабинета.
Я осталась одна среди фотографий улыбающихся младенцев. И вдруг поняла: эти фотографии как издевательство. Как напоминание о том, чего у меня нет. О том, что я потеряла, сама того не зная.
Знаете, есть особое чувство когда тебя предали не люди, а сама жизнь. Когда ты делала всё правильно, а оказалось, что правильного не было вообще ничего. Когда ты думала, что знаешь свою историю, а она оказалась чужой с самого начала. Это чувство хуже любой боли. Потому что боль можно пережить. А предательство судьбы нет.
Марья Петровна вернулась с листком бумаги в руках.
Последний известный адрес Веры Николаевны, сказала она, протягивая мне записку. Но не факт, что она там живёт. И не факт, что с ней можно нормально поговорить.
Я взяла листок дрожащими руками. На нём был написан адрес где-то на окраине города, в старом районе.
Спасибо, прошептала я.
Не благодарите, покачала головой заведующая. Я не уверена, что делаю правильно. Но... у меня тоже есть дети. И внуки. И я понимаю, что бы чувствовала на вашем месте.