Это не только теперь, всегда так было: и отец один, и мать одна, а дети разные... сказал черноусый.
Родители виноваты; говорят, если не набрал ума с материнским молоком, от коровьего не поумнеешь.
Не говорите, братки, поднял палец дед Япык. Молоко, куклы... Не в этом дело. Раньше говорили: каков поп, таков и приход. Охота к ученью материя умственная. Я считаю, в первую голову тут все зависит от учителя. Вот у нас, в этой школе, перед войной учительствовал один учитель. Ох, как его в деревне любили и уважали! Все ходили к нему за советом, за помощью. И каждого встретит приветливо: пришел в обед приглашает за стол, выслушает со вниманием, не перебивает, с просьбой пришел даст что нужно, никогда не откажет, за советом как отец родной посоветует. Жаль, на фронте погиб... Ведь учителем был, а крестьянское хозяйство доподлинно знал и насчет пчел, и насчет животноводства, и насчет земледелия! И руки прямо сказать, золотые: доску остругать остругает, как отполирует, для спектакля лапти понадобились сел и сплел, и простые семилычные умел плести, и праздничные девятилычные. Таких учителей теперь днем с огнем поискать.
И не найдешь, закончил плотник с цигаркой.
Не найдешь, не найдешь... Ей-богу, не найдешь, подхватил усатый.
Я и говорю... вновь начал Япык, но в это время со школьного двора послышался лихой свист и громкий окрик:
Эй, люди добрые, дай дорогу!
Плотники посторонились, и на дорогу выкатила запряженная школьным мерином телега, в которой сидел школьный конюх дядя Ондре Андрей Степаныч.
Куда, Степаныч? спросил дед Япык ямщика.
Новую учительницу встречать, нынче приезжает. Дядя Ондре снял с головы старую солдатскую фуражку, вынул из нее телеграмму, помахал ею, сунул обратно и нахлобучил фуражку на голову. Привезу красавицу! Но-о, милый! Давай, покажи свою резвость!
Часть первая
У тебя, Степаныч, рука легкая, тебе и встречать, сказал завхоз. Знаю, работы у тебя много, но окажи человеку уважение.
Доброму человеку оказать уважение всегда готов, поеду, встречу.
Только вот хлеба-соли не приготовили, усмехнулся завхоз.
Знаешь, Прокоп, встретить человека хлебом-солью не грех. Если бы я знал вчера, велел бы своей старухе испечь творожников. Так что зря зубы скалишь, как дурак, проворчал старик и пошел запрягать.
Дядя Ондре доехал до шоссе, возле автобусной остановки развернул мерина, чтобы он не пошел сам домой, оттянув ему голову к оглобле, обернул вожжи вокруг оглобли несколько раз. После этого дядя Ондре уселся на телегу и стал внимательно рассматривать всех приезжающих на автобусах и машинах.
Женщин сходило на остановке много, но пока ни одна из них, по мнению Степаныча, не походила на учительницу.
Он так ясно представлял ее себе, как будто уже не раз видел. Во-первых, она белокурая, красивая, небольшого роста, ладная, веселая, как глянет, так и улыбнется. Во-вторых, в ушах у нее сережки с блестящими красными камушками. Почему у нее обязательно должны быть рубиновые сережки, дядя Ондре сначала и сам не мог объяснить себе, но потом сообразил: ведь такие же сережки у дочки, у Людмилы. «Эх, не про учительницу я думаю, а про Людмилу», улыбнулся Степаныч.
Между тем автобус приезжал за автобусом, а учительницы все не было.
Степаныч крутился вокруг телеги как тот кот ученый, что ходит на цепи златой, то сено взобьет, чтобы мягче было, то прикрикнет на дремлющего мерина: «Но-о, успеешь!» будто тот не стоит на месте и готов пуститься вскачь.
При приезде
каждого нового автобуса он бежал к нему и каждую женщину спрашивал:
Вы не новая учительница?
И, получив отрицательный ответ, возвращался к телеге.
Солнце опустилось за ельник. Подул холодный ветер. Наступали сумерки. Машины по шоссе шли все реже и реже.
«Новому человеку надо бы побеспокоиться попасть на место засветло, с упреком размышлял дядя Ондре. А может, она не смогла достать билет? Летом народу много ездит, вон каждая машина битком набита... Однако сколько ж можно ждать? Подожду еще немного, да и пора трогаться домой».
Ноги в резиновых сапогах застыли. Дядя Ондре постучал ногой об ногу, вроде отошли. «Ну еще один автобус дождусь и поеду», решил он и достал трубку и кисет. Насыпал табаку, но раскурить трубку не мог, сколько ни чиркал спичек: видать, табак отсырел.
Занятый своей трубкой, дядя Ондре не заметил, как подъехал автобус и из него вышел один-единственный пассажир молодой парень с чемоданом и рюкзаком. Автобус уехал, парень, оглядевшись, направился к телеге Степаныча.
Дядя Ондре вздрогнул, услышав шаги за спиной, обернулся, облегченно вздохнул:
Фу-у, напугал!.. Черт ты этакий... Вот раскурить никак не могу, отсырело, совсем не горит... У тебя, сынок, не найдется папироски или сигаретки?
Молодой человек достал из кармана пачку «Беломора».
Спасибо, кивнул старик. Папиросы хороши! Чего сам не закуриваешь? Или не куришь?
Иногда от скуки дымлю.
Спасибо. Дядя Ондре с наслаждением затянулся, выпустил изо рта целое облако белого дыма. Садись, хоть сколько-нибудь подвезу.
Вы, дядя, куда едете? спросил молодой человек, закидывая в телегу чемодан и рюкзак.
Я, сынок, сам из Куэръяла. Понимаешь, к нам в школу должна приехать новая учительница, встречать ее выехал. С утра жду, да, видать, не приедет. Дядя Ондре достал из фуражки телеграмму. А это мне дали вместо документа, тут ее имя-отчество и фамилия прописаны, чтобы знал, как спрашивать.