Крутые перевалы Повесть
Пролог
Она приходит в Куэръял из полей, по бывшей Кабацкой улице спускается в глубокий овраг, перебравшись через дырявый разбитый мост, взбирается на крутую гору и, преодолев подъем и поднявшись на ровное место, снова уходит в поля.
Идет дорога полями, летом по золотеющей бескрайней ниве, зимой по белому простору, словно покрытому бесконечным серебряным кружевом. Но лучше всего бывает весной, когда поля покрываются сочной зеленью всходов, а сама дорога подсохнет и затвердеет. В такую пору даже самые ленивые лошади пускаются в рысь и скачут, высоко вскидывая головы.
Да-а... А народ-то нынешний и не знает толком, откуда пришла эта дорога, куда уходит. Для нынешних куэръяльцев весь ее путь от горизонта до горизонта. В прежние времена была она большаком, а нынче ездит народ по другим дорогам...
Когда-то пролегали по ней глубокие тележные колеи, в которых даже в летнюю жару стояла вода. Теперь следов от телег не увидишь: размяли, разровняли их широкие шины машин. И не найдешь на ней теперь «на счастье» подковы, потерянной лошадью, ни свалившегося с колес обода, только трава по обочинам поднимается после каждого хорошего дождя с новой силой, как и прежде.
Возле самой дороги стоит старая-престарая двухэтажная деревянная школа. Давно она стоит здесь, и кажется, без нее и представить нельзя этого места. Но, как говорится, ничто в нашей жизни не вечно: через дорогу, прямо напротив старой школы, строят новую школу-интернат. Но учатся пока в старой.
Осенний ясный день, конец августа. Плотники ставят в ограде, окружающей старую школу, новые ворота, возле вертятся мальчишки, им тут интересно: приглядываются к работе, помогают то подержать что-то, то принести, то отыскать затерявшийся в ворохе щепы и стружек рубанок.
Мимо, по дороге, подняв тучу пыли, проехала «Волга». Один из плотников дед Япык, седой старик с прокуренной порыжевшей бородой, тесавший бревно, в сердцах воткнул топор, распрямился, достал из кармана скомканный платок, протер глаза, запорошенные пылью, и, глядя вслед пропылившей машине, тихо сказал:
Эх-хе-хе.,, Артерия, так сказать...
Больше он ничего не произнес, но продолжал смотреть на дорогу.
Дядя, о чем задумался? окликнул его мужчина помоложе.
Да вот припомнились старые времена, когда по нашему большаку торговцы ездили. Не давала им их жадность покоя, куда только не гоняли: в Казань, в Яранск, в Уржум, в Кукарку, в Кичму! Одни от этой суеты богатели, других жизнь обдирала как липку... Богатели, конечно, не оттого, что ездили, оттого, что сердца их обрастали мохом, стыд и совесть, значит, теряли...
Э-э, что говорить, дядя Япык, даже пальцы на руке не одинаковы, прервал старика плотный мужчина с густыми черными усами. Вот взять, к примеру, моего деда. Думаешь, он мало верст отмерил по этому большаку? Каждую зиму возил в город воз товару: зерно, овес, гусей, курей ну, в общем, сам знаешь, каков крестьянский товар. Возить-то возил, а не разбогател и разориться не успел. Я так думаю, что наверняка разорился бы, если бы не помер совсем молодым. Говорили, такая беда случилась потому, что он сшил из овечьих шкур полость, чтобы воз в пути покрывать, и попалась ему в ту полость одна шкура от жертвенной овцы. За то, мол, бог и наказал. Свалили на бога, только бог ни при чем: дело было по-другому. Ехал дед в город, навстречу ему купеческий обоз. Пьяные приказчики столкнули дедов воз с дороги в глубокий снег, чтобы не мешал проезду. Дед осерчал и кнутом их. Ну, приказчики озверели, связали его, избили, под конец раскачали и со всего маху спиной о ледяную дорогу трахнули. После этого он кое-как до дому добрался, две недели на печи провалялся, потом помер...
Плотники помолчали.
И не говори, Йыван, много чего повидал наш большак, снова заговорил старик с прокуренной бородой. Чего-чего по нему не возили: и товары всякие, и невест, и покойников, и бунтовщиков... А детишек сколько собиралось! Со всей округи приходили в наше село учиться. На несколько волостей одна эта школа была, двухклассное училище называлось. Дед Япык кивнул в сторону старой школы. Построено-то оно в тысяча восемьсот девяносто девятом году. Там вон, наверху, цифры вырезаны. Поистерлись, но если приглядеться, и сейчас разглядеть можно. Учились, конечно, и бедные, приходили в лаптях, с котомками. Но таких было мало, больше учились дети зажиточных родителей. У бедняцких-то ребятишек не много оставалось времени, чтобы за книгой посидеть,
все работа, все некогда... Походишь день за сохой, попилишь дров в лесу, или какую другую работу заставят делать, так после этого не только учеба в голову не идет, ложку держать в руках силы нет, дрожит рука вроде как у пьяного, ложкой в рот не попадешь.
Что об этом говорить, раньше нашему брату крестьянину ученье было заказано...
Сидевший до этого молча и покуривавший цигарку белокурый плотник лет сорока вступил в разговор.
Конечно, я знаю, раньше простому человеку действительно трудно было поступить учиться. Но ведь некоторые все равно получали образование. Терпели нужду, трудности, а выучивались, людьми становились. А теперь? Нынче мы своих детей нежим, от работы оберегаем, одеваем как кукол, силы и здоровье на них кладем, а они учиться не хотят. Почему так получается? А?