...так пойдешь? сестра с ласковым вопросом заглядывала ей в глаза.
Валентина, поглощенная своими мыслями, не слышала ее и переспросила:
Что?
Я говорю, пресвитер Лукиан просил тебя зайти, у нас сегодня молитвенное собрание. Ты пойдешь?
Валентина обмерла и похолодела. Так вот зачем пришла Анна. А она-то подумала...
Аня, ты же знаешь...
Знаю, знаю, оборвала ее Анна. Но это очень нужно. И потом мы помирились, хотя бы ради этого. Ты побудешь с нами, расскажешь о себе новым сестрам. У одной, она со мной в цехе работает, почти такая же история, как и с тобой, случилась. Ей очень поможет твой рассказ. Она молода, ее одолевают соблазны... Пойдем, Валюша.
Я не могу. Что скажет Дима, если узнает...
Валентина увидела, как отвердели, будто покрылись ледком голубоватые, пронзительно острые глаза сестры, а лицо ее вновь обрело прежнее сухое и жесткое выражение.
Так вот твоя благодарность?! А не забыла ли ты свое клятвенное обещание, что хранится у Лукиана? Не забыла, кто поддержал тебя в трудную минуту, наставил на путь истинный?
Валентина беспомощно оглянулась, ища глазами скамейку, чтобы присесть. В голове у нее все помутилось, и ноги совсем не держали, будто ватные.
Я обещала Лукиану, что сегодня мы придем вместе.
Но Дима ждет меня, тихо сказала Валентина. Мы хотели сегодня сходить в кино.
Я вижу, он тебе дороже всех нас, дороже меня, сестры родной. Подумай, после того несчастья ты нашла нового мужа, и дети у тебя тоже будут, а где ты найдешь другую сестру? Где?
Если б я жила одна... Но я не могу его позорить, ведь Дима работает в газете.
Так ты считаешь это позором?! почти выкрикнула Анна. Брови ее сдвинулись к переносице, остро блеснули глаза, и щеки пошли красными пятнами. Опомнись! Вон до чего договорилась! Она приблизила лицо к Валентине и злым свистящим шепотом процедила сквозь зубы: Я прокляну тебя! Прокляну материнским проклятием! Вспомни, что говорила покойница мама перед смертью. Помнишь? Или подсказать?!
Валентина прервала свой рассказ и посмотрела на мужа:
Дима, может, хватит? Мне тяжело было рассказывать, а когда поделилась с тобой, будто камень с души спал.
Нет, Валюша, говори! он испытующе посмотрел на нее, и горькая мысль затуманила голову: «Валя сектантка. Вот еще одна темная страничка в твою биографию, товарищ Лашманов... Что же это такое? Выходит, все то время, что мы живем вместе, я был слеп и глух? Не знал, что творится в собственном доме?»
Валентина понимала, что происходит в его душе, и вновь спросила:
Ты сердишься, Дима?
Лашманов подавил горечь и почти спокойно сказал:
Да нет, что уж сердиться? Состоять в секте, в общем-то, никому не запрещено, если, конечно, секта зарегистрирована соответствующим образом... Но ты пойми, я журналист, член партии... В общем, дурацкое положение...
Довольно, Димуш, не говори. Я все понимаю, Валентина отстранила руку мужа, все еще лежавшую на ее плече, рывком вскочила с дивана и бросилась в спальню.
Лашманов упрекнул себя: «Эх, лыковый твой язык! Не мог поговорить...»
Валентине не сиделось и не лежалось. Она вскакивала, ходила взад-вперед по комнате быстрыми шагами, а перед глазами вставали Лукиан, сестра, мать... В чем она провинилась и перед кем? Почему ей выпала такая нескладная судьба?
Что же теперь делать? Куда ни кинь все клин. И так виновата, и этак тоже. Сердце разрывается...
Походив так, она вернулась в комнату. Дмитрий поднялся навстречу.
Не мучь себя, Валюша, сказал он успокаивающе. Я понимаю, ты не по своей воле пошла туда ради сестры. Впредь надо быть самостоятельней, разумней. Жить-то тебе не с сестрой, а со мной. Ведь так?
Так, Дима, так! Только шесть лет назад я пошла туда по собственной воле. Я тогда жила словно в кошмарном сне. Весь белый свет померк для меня. Лишь на работе немножко забывалась. Вот тогда и пошла, и нашла хоть какое-то, но утешение...
И до последнего времени ходила?
До встречи с тобой.
Этой встрече уже... больше года. Значит, ты уже отошла от них?
Да, я давно остыла.
Так скажи это сестре.
Говорила, не раз говорила, вздохнула Валентина. Только она и слушать не хочет. Знай твердит: наказ матери, проклятье, анафема...
О каком наказе ты говоришь, Валюша? Вот уже второй раз ты упоминаешь о нем.
Перед смертью мама сказала мне: «Валю, когда я умру, Анна станет тебе не только старшей сестрой, она будет вместо матери. Слушайся ее во всем, не перечь, покоряйся, и будет с тобой мое благословение».
Вот и шантажирует тебя этим сестра. Завидует твоему счастью. Плюнь ты на все!
Ой, что ты говоришь, Дима! Плюнуть на память о маме?
Лашманов подошел к окну и долго стоял так, наблюдая за пробуждающимся городом. Ему казалось, что разговаривать дальше бессмысленно, что все образуется само собой, только не нужно оставлять ее одну и всеми силами оберегать от встреч с сестрой.
...В тот день он проводил жену до самой работы. И взял слово, что она вечером зайдет к нему в редакцию, что никуда больше не пойдет ни при каких обстоятельствах.
Они расстались у ворот больницы. До начала рабочего дня было еще достаточно времени, и Дмитрий пошел пешком. В голову лезли разные мысли. «Неужели Анна Петровна не желает счастья своей сестре?» думал он и вспоминал эту всего лишь однажды виденную им женщину. Тонкие бескровные губы, холодный прищур глаз, показная скромность. Он тогда еще подумал насмешливо: «Черная Анна». Вероятно, потому, что одета она была во все темное, будто в трауре. Вспомнил и письмо, пришедшее ему в редакцию, в котором неведомый аноним как только мог поливал грязью его Валю. Он, помнится, лишь посмеялся над ним и брезгливо кинул в корзину для бумаг.