Была бы у нас корова, начал опять Очандр.
Корова! О корове размечтался! Подумал бы сначала о жилье для себя. Каврий обвел глазами стены избы. Я ведь пустил тебя на время, ты об этом не забывай. Или ты, может, намерился купить его у меня?
Очандр промолчал.
Ну вот то-то и оно. А мне дом надо продавать к весне.
Каврий поднялся, надел малахай и в нем стал особенно грозен глаза жестко блестели из-под лисьего меха. Сказал, берясь за дверную скобу:
А за молоком приходите, ладно, так и быть.
Каврий ушел. Но то, что сказал он о доме, осталось как бы посередке избы не обойти, с дороги не убрать, в глаза не видно, а забыть никак нельзя. Это было теперь для Очандра и Овычи самое страшное на свете остаться без крыши над головой. Но находилось и утешение до весны еще далеко, еще поле за деревней покрыто крепким белым войлоком. И забывалось как-то в этом утешении, что белый войлок тот не вечен.
Как ни берегла Овыча оставшиеся деньги, но скоро и их пришлось сносить к Каврию за молоко, за муку, за соль и сахар, за мыло для Йывана. Да и много чего другого требовалось на каждый день жизни. Когда в заветном узелке оставалось совсем мало, собрался Очандр в лес на Кокшагу.
Овыча проводила его по дороге за поле. День был тихий, серый, ровно и густо несло по слабому ветерку снег, лес впереди синел невнятным валом.
Ну, дальше не ходи, устанешь, сказал Очандр.
Они постояли молча в одиночестве среди печальных снегов.
Как-нибудь вы тут живите, пробормотал Очандр, а грудь его так и стискивала печаль прощания, он готов был вернуться в деревню, скажи Овыча хоть слово. Но Овыча согласно кивнула, поспешно припала к Очандру на грудь.
Где-то далеко в летящем снеге пробился вдруг веселый звук бубенчика.
Весной приду, сказал Очандр, прижимаясь губами к мокрому от снега шарпану на голове жены.
Приходи, сказала она, отстраняясь. Потом, словно ее уколола мысль об оставленном в зыбке Йыване, повернулась и почти побежала к мутно темневшим сквозь снег домам.
Очандр посмотрел ей вслед, закинул за спину котомку и отправился навстречу все нарастающему звону бубенчика. Наконец на дороге показалась идущая рысью лошадь. Очандр, отступив в сторону, провалился в снег по колено. И тотчас мелькнул потный бок лошади, легкие санки, в которых сидели двое Каврий и урядник в башлыке, под которым виднелась шапка с казенной бляшкой.
По санному следу ступать было легко, и Очандр двинулся в сторону леса. Дорога ему предстояла дальняя, но он хорошо знал, куда идет и зачем, и потому на душе у него мало-помалу сделалось легко и свободно. Вскоре Очандр потерялся в ровно и густо летящем снеге.
по дороге. Один раз до смерти напугал ее работник Каврия Мартын, человек пришлый и в деревне неизвестный, а потому считавшийся бродягой, и страшный уже одним этим. Был теплый мартовский день, на березе перед лавкой кричали первые грачи, и Овыча, держа в руке только что взятые десять фунтов ржаной муки, смотрела на воробьиную драку вокруг конского шарика на дороге, весна, скоро вернется Очандр, принесет денег, снимет с ее сердца источившую заботу...
Иногда ее навещала соседка Стапани, муж которой тоже был в лесу на Кокшаге. Стапани была баба жировая, веселая и говорливая, она всегда все знала, потому что целыми днями ходила по деревне дома ее ничто не держало: ни дети, ни дела. Она приносила новости Овыче. Эти новости да быстрый говор Стапани скрашивали дни и разбивали одиночество.
Овыча примечала всякую перемену в природе, которая обозначала конец зиме. И обо всем этом она говорила Йывану. Последняя кладь дров вытаяла до нижнего ряда, но это уже ее не огорчало. Однажды утром она подобрала последние мокрые поленья, а утро было солнечное, ясное, высоко в небе пролетал журавлиный клин. Овыча, запрокинув голову, глядела на торжественный, медлительный полет журавлей в бездонном небе и улыбалась, а по щекам ее бежали слезы.
В день перед пасхой Стапани принесла Овыче туго свернутый крохотный узелок: муж ее Атлаш пришел из бора и принес для нее гостинец от Очандра! От Очандра?! У Овычи перехватило дыхание. Ей показалось, что сам он стоит за дверью и сейчас войдет в избу.
Ты что, бери, на, сказала Стапани. Ведь это твой муж деньги тебе посылает. Не забывает молодую жену!..
А где он сам?..
Где же ему быть, в бору. Или ты думаешь, что я под подолом его спрятала? Ха-ха-ха!.. И веселая Стапани рассмеялась. Она не в привычку была радостна, голос ее звенел, как у молодой девушки, на голове красовался новый шарпан, а на груди позвякивало монетками такое почкамо , какого не было, наверное, у самой Алыки, жены Каврия.
Не придет Очандр, правда?.. спросила Овыча, надеясь в душе, что Стапани ошиблась в известии.
Не знаю, спроси у Атлаша сама.
Ладно, я приду...
Когда гостья ушла, Овыча развязала узелок и пересыпала на ладонь щепотку серебряных монет. Она даже не считала, сколько тут денег. Один вид этих монеток, которые послал ей Очандр, радовал ее, и она, бренча над лежащим в зыбке сыном, лепетала ту милую немногословную песню, какую должен был, по ее разумению, понять Йыван. Потом, дав сыну нажеванный и завернутый в тряпочку хлеб, она побежала к Стапани. Стапани жила в своем доме через дорогу. Дом у нее был не лучше того, в котором жила и Овыча, но одно то, что он был свой, делало его как бы крепче и краше. Даже соломенная крыша казалась плотней и новей, и стекла в окошках блестели ярче, да и первая травка перед крыльцом была гуще и зеленей. А сам Атлаш сидел на крылечке, на припеке яркого весеннего солнца, без рубахи, и его грудь была как старая корзина так выпирали из-под кожи все кости и ребра. Неужели все такими возвращаются из леса? Неужели и ее Очандр придет такой же худой?..