А Светоч знает?
Светоч знает все, Томиллен постучал по артефакту желтоватым ногтем.
Не понимаю я этой вашей странной дружбы.
А никто не понимает. Наверное, даже он сам. Я по-прежнему настолько вне его окружения и интересов, что этим и любопытен. А может, я вовсе ему не друг, а просто компания для игры в сферы и подопытный для экспериментальных магических штук. Он даже о моих снах никогда не спрашивает, но всегда так выворачивает разговор, что я сам, как дурак, распускаю язык помелом.
Показал бы ему уже свою пророческую тетрадь, он бы и прекратил.
И перестал бы звать играть в сферы, а у меня не так много развлечений. Да и нет ее у меня. Она у Алеха осталась, заходил, когда приезжал в последний раз. На церемонию прощания с Селемелном[1].*
Со мной он вообще говорить не стал. Уход Селемелна сильно по нему ударил. Меня только из вежливости в дом пустил. Там так никто и не живет. Я прикажу, чтоб тебя отвезли, если хочешь. Можем поискать. Я бы не отказался вновь взглянуть на твою писанину.
Томиллен неопределенно плечами дернул. Ему до сих пор, хотя прошло уже много десятков лет, было неловко, когда служащие в башне люди или элфие делали что-то для него: убирали, готовили и приносили еду, чистили одежду. А теперь еще помогали держать тело в чистоте, несли на руках вниз, а потом в паланкине, если нужно было куда-то вне башни. Он почти не ходил. После того, что
А сестра? Ей лучше? спросил он и тут же осекся, вспоминая, и чужая горькая скорбь пробила ледяной заслон искусственного спокойствия, как ножом вскрывая его собственную, не менее пронзительную боль утраты. Поэтому элфие встал, подошел к креслу и положил руку на сделавшееся хрупким плечо. Менталист мог бы забрать боль, но Томиллен и сам был менталистом, последним учеником анхалте Верея. А вот у дома тенШайти таких талантов не водилось.
Почти пять лет, друг мой, а я по-прежнему забываюсь. Забываю, что их нет, и всякий раз, как новый.
Почти пять лет, друг мой, эхом отозвался тенШайти, а я по-прежнему помню так же ясно, словно это случилось вчера.
Сухая горячая ладонь накрыла пальцы, пульс отдавался под кожу и глубже. Вдруг стало легче, и элфие поспешил выдернуть руку Томиллен, как всегда, не спрашивая, принялся помогать, будто ему своей боли мало. Он всегда такой был. И его сестра, жена ушедшего Светоча Таэрена, младшего сына теперешнего Владыки, тоже. Была. Они ушли вместе. Разделенный свет наивысшее счастье, почти забытое чудо, случившееся между младшим наследником и девушкой-рабыней, в которой старшей крови было с наперсток. Но хаэлинтэс так же и приговор. Нельзя жить с половиной сердца.
Кесс марена, Фейре[2]. Сладких снов, Цветочек.
_____________________
[1] Алех и Селемелн сын и отец, из дома Полыни, тенКессинне. Дальние родственники Томиллена.
[2] Кесс марена, Фейре сладких снов, цветочек (кесс сладкий, марен сон, а множественное число, фейре цветочек).
Глава 9
Людские землиДолог день, долог путь и далек
Через
ночь от зари до темна.
От меня до тебя огонек,
От тебя до меня тишина, заунывно выводил где-то в одной из попутных телег в охвостье обоза девичий голос.
Вейне, развалившись поверх плотно увязанных тюков, от нечего делать вяло перебирал струны в такт мелодии, иногда прерываясь, чтоб отпихнуть каурую морду. Эйт всученную обозником кобылу даже к борту не привязывал. Сама рядом шла. Лошади от чего-то приглянулись так и не убранные волосы, и она норовила подцепить темными губами пряди, разметавшееся по грубой серо-зеленой ткани. Подцепила.
Аш Хашшиин[1]!* Животное! дернулся Эйт, стеганув кобылу краем плаща поперек храпа. Золотистая копна обеднела всего на несколько волосков, но и они были горячо любимы владельцем. Лошадь отскочила, фыркнула и снова вернулась.
Любят тебя бабы, Вейне, всякие, хохотнул Хафтиз, он ехал верхом с другой стороны телеги, которую ровно тянула пара приземистых короткогривых тяжеловозов с мощными ногами и длинной шерстью на бабках.
Зря, отозвался Эйт, приподнялся, ловко свернул часть волос узлом на затылке, добыл из кармана девчачью шпильку-заколку с камушком и прижал, чтоб не рассыпалось.
Ты б еще серьги нацепил.
Не, не буду, а то и мужики любить начнут, а я не такой, ляпнул бесстыдник, поиграв темными бровями, такими ровными, что и девица позавидует. Заново умотался в плащ и улегся обратно на тюки, водрузив кейтару на поджарый живот. Темное дерево отблескивало по краю тонкой золотой нитью, затейливым узором вплавленной в лак. Шесть тугих струн, резонатор каплей, черный гриф с такой же золотой нитью по краю, головка в тон корпусу и колки с радужными яшмовыми вставками.
Ты разбей тишину, позови
Через ночь, через тьму дорог.
Ветром, птицей в окно лети,
Потому что ждет огонек, печалился голос.
Длинные пальцы прижали было лады на грифе, но рука застыла, так и не коснувшись струн, и мелодия осталась где-то между.
Ждет огонек Скоро огня будет вдосталь.
Что такого везет хозяин обоза, почтенный купец тенМори́к, что ему понадобилось огибать не слишком прямой, но относительно безопасный Княжий тракт, тратиться на полторы дюжины наемников к имеющейся личной охране и ехать по практически заброшенному Лоскутному пути? Отсутствие надзирающих из Торговой палаты и таможенной пошлины на границе края Файретине? Время в дороге вдвое короче, но опаснее стократ. Разбоничьи ватаги из обнищавших крестьян, особенно активные по весне, так, мелочь. От них можно отбиться или откупиться. Пепельники репой и деньгами не возьмут. Хотя сплав серебра с аэрвелном[2]* их замедляет. У Вейне было в тайнике несколько монет со специальными насечками на ребре, позволяющими даже не владеющему даром отличать их от других сребников. Такая же редкость, как работающие артефакты или полные накопители. Чистый аэрвелн мог бы легко развеять озлобившуюся неотпетую душу, погибшую от темного огня Янэ. И тот самый меч, что Вейне прятал в запертых ножнах, тоже мог.