Мы из Стражи будем, я да вот кума Маркита, перебил его, поглаживая усы, солдат.
Ну, вот видите! одобрительно кивнул старик. А другой тут же спросил:
Кому ж ты сыном приходишься?
Бартовым, ответил солдат. С вашего позволения... это самое... пан надпоручик, с давних времен наши предки, ходы, или, как их еще прозвали, псоглавцы, большие права имели. Было у них свое знамя, свой гетман, и все они были вольные. Вон там, где наша деревня, находился главный сторожевой пост, а потому и по сей день у нас говорят, что «мы на Страже».
Так оно и было, это правда, подтвердил старый крестьянин со вздохом.
А вон там, в стороне от Домажлиц, разрушенный замок на холме, как он называется? продолжал расспрашивать офицер.
Ризмберк. Сказывают, будто под развалинами замка лежит клад, только не похоже, что это правда. Да разве паны не достали бы его, если бы он на самом деле там лежал? Под Ризмберком находятся Куты, туда мы ходим к властям. А вон те холмы, что тянутся от Кдыни к баварской границе, называют Высокая гора, Добрая гора на них будто бы один день в году растет золотая трава, только как нарвать ее, если день тот никто не знает?
Сказка это. Когда я батрачил на Глубокой, то каждый день скот пас на Доброй горе, а золотой травы не видел, перебил старика усач.
Стало быть, растет она ночью, вступила в разговор Маркита, папоротник тоже ведь расцветает ровно в полночь на святого Яна Крестителя. Говорят, если невинная дева расстелет под кустиком папоротника белый платок, то упадет на него цветок из чистого золота.
Так отчего же до сих пор ни одна дева не постелила платок? усмехнулся офицер.
Ох, дорогой куманек, это ж нужно до смерти золота захотеть, чтобы осмелиться в такую пору в лес идти. У ночи свои законы! ответила Маркита.
Верно, согласился с нею старик.
А остальные горы как называются? продолжал расспрашивать офицер.
Я же сказал, Добрая гора, Высокая, потом Гвездинец, Серебряная, под нею серебряная шахта, говорят, там когда-то добывали серебро, а вон те две горы у самых облаков, это Перси девы Марии.
Значит, это Осер и Арборец, дополнил его офицер.
Ну, у вас их так называют, а у нас по-своему, кивком головы согласился ход и, показав налево зажатой в руке трубкой, продолжал: А вон там, на равнине, уважаемый пан офицер, видите, стоит черный холм, отдельно, а на нем замок? Это Пржимда. Говорят, давно когда-то там одного чешского князя в тюрьме держали за то, что он хотел, чтобы никаких господ на земле не было. Вечная ему слава, да много ли толку с того, что он хотел, такого быть не может.
Если глаза хорошие да смотреть прямо, до самого Пльзня видно. Наш холм, на котором стоим, это Черхов, а лес мы зовем Черным.
Пока старик все это офицеру рассказывал, подошли крестьянки с дочками, принесли хлеб, молоко,
шел аромат разных пряностей.
Ну, ешьте. Чем богата, тем и рада. Ешьте ради бога. Отрежь, Маркита, себе и девочке дай, угощала хозяйка, положив перед Маркитой большой каравай и на нем отрезанный ломоть. И молока налей ребенку, полуденное, очень вкусное. Молочко-то от той самой Пеструхи, которую ты, Маркита, выходила. Она уже принесла нам отменную телочку.
Пеструха добрая животина, а вот с Рыжей всегда были хлопоты, сколько раз она подойник из рук выбивала, сказала Маркита.
Когда ты ушла в Германию, никто с нею сладить не мог, сказал хозяин, и я решил, что ее лучше продать. А зря, много я на этом потерял.
Ну, голубушка, рассказывай же, как тебе в Германии жилось, что поделывает Драгонь, муж твой? Он тоже вернулся? принялась расспрашивать хозяйка.
Он уже не вернется, ушел на веки вечные, произнес Милота.
Помер! всплеснула руками добросердечная женщина и залилась слезами. Пошли тебе господь утешение! Что же с ним стряслось? Парень ведь был крепкий!
Тоска по родине, ответила Маркита.
Ох, нет от нее спасения, если нельзя вернуться на родину, подтвердила хозяйка.
То-то и оно. Пока солдат свое не отслужит, его не отпустят. И моему не верили. Говорили, выдумка все это, мол, солдатское сердце не бабье, должно выдержать. А какой от этих разговоров толк? Затоскует сердце, так и мужик тут ничего не поделает, вздохнула Маркита и отложила ложку, потому что кусок не шел ей в горло. Немного помолчав, она продолжала: Драгонь сбежал бы, не окажись там кума Барты. Тот ему растолковал, чем все это может кончиться, успокаивал его. Это Барта дал мне знать, чтобы я шла в Германию. Да ведь ты, хозяин, сам читал его письмо. Не хворай в ту пору у меня ребенок, я бы ушла тотчас. Из-за него только и осталась. А прибрал его господь бог, сами знаете, я тут же и отправилась.
Ну как, повеселел муж, когда ты к нему пришла? спросила жена Милоты.
Когда я рассказывала ему, как у нас дома живется, пела наши песни, он становился веселей, а потом опять тоска его одолевала. Даже не опечалился, что у нас ребенок умер. «Вырос бы в солдаты забрали б, говорил он, а так господь прибрал, оно и лучше». Через год родилась вот эта девочка. Сильно обрадовался он и весь как-то ожил. Потом вдруг заболел чахоткой, чахнул, чахнул, службу уже нести не мог, прошло немного времени и схоронили его. Одно желание у него было хоть раз еще побывать дома. Не довелось бедняге, суждено ему лежать в чужой земле. Несчастная доля солдатская! Упаси господь от такого каждую мать, каждую жену, рыдала Маркита.