А потом была бесконечная череда допросов и протоколов.
Дверь в дом пришлось устанавливать заново старая ремонту не подлежала. Надо было её покрасить, да руки пока не доходили то одно, то другое. Так дверь и белела свежей, уже начинающей желтеть древесиной.
К чёрту! Будет время со всем разберусь.
Давайте грузиться! сказал я охотникам.
Собаки первыми запрыгнули в машину, обнюхались и мирно улеглись на резиновом ковре, который закрывал холодный металл кузова. Когда и как они успели подружиться непонятно. Наверное, у собак, как и у людей, всё происходит по принципу «свой чужой». Если видишь своего, то короткого взгляда достаточно для того, чтобы появилось доверие. Ну, а с чужим человеком сколько времени ни проведи рядом понимания не будет.
И Серко, и Жеке хватило короткого обнюхивания, чтобы признать друг в друге родственную охотничью душу. И теперь собаки мирно лежали рядом, поглядывая на нас блестящими глазами и вывалив длинные розовые языки.
Развалились! с показным недовольством сказал Владимир Вениаминович.
Сгорбившись в три погибели в тесном низком кузове «ЛуАЗа», он искал, куда поставить ногу в огромном сапоге.
Оттопчу лапы будете знать!
Наконец, психотерапевт сумел пробраться к заднему сиденью и плюхнулся на него огромным телом, облегчённо вздыхая.
Я подал Владимиру Вениаминовичу ружья в чехлах, и он аккуратно уложил их вдоль заднего борта. Лису убрали в рюкзак, и псы то и дело принюхивались к нему, ловя запахи, незаметные для человеческого носа.
Андрей Иванович! просительно сказал Беглов. Поможете с лисы шкуру снять? Сам боюсь испортить.
Я улыбнулся.
Разберёмся, Владимир Вениаминович!
И тронул машину с места, бросив последний взгляд на базу.
Вечером мы варили уху на костре, на самом берегу Песенки.
Конечно, можно было воспользоваться и газовой плитой, и даже растопить печь. Тем более что ночь обещала быть холодной.
Но настоящая уха варится именно на открытом огне, она должна пахнуть дымом и свежестью.
Спешить нам было некуда. В этом есть особенная прелесть длинных осенних вечеров чего-чего, а времени в них хватает.
Поэтому я вручил Владимиру Вениаминовичу удочку и отправил его на мостки наловить окуней, плотвичек и любой другой мелкой рыбы.
Рустам, ожидая нас с охоты, переколол и сложил все оставшиеся дрова. Я показал ему лежавшие за домом кирпичи, которые частично уже вросли в землю. Они остались ещё от старого егеря.
Из этих кирпичей Рустам сложил что-то, вроде открытого очага. Развёл в нём огонь и поставил на кирпичи большой котёл с речной водой.
Это ещё одно непременное условие хорошей ухи вода, по возможности, должна быть из того же водоёма, что и рыба.
Пока грелась вода, я выпотрошил и почистил пойманную вчера щуку. Отрезал голову, хвост и плавники, а похожую на торпеду тушку разрезал на порционные куски.
Голову и хвост я положил в котёл. Когда они сварились, деревянной ложкой на длинной ручке выловил из котла и выбросил. Есть там нечего вся польза только в наваре.
К тому
времени Владимир Вениаминович надёргал с десяток окуней. Их я чистить не стал вырезал желчные пузыри, чтобы уха не стала горькой, завернул рыбёшек целиком в марлю и опустил на десять минут в кипящий бульон.
К тому времени над всей округой разнёсся умопомрачительный запах варёной рыбы. Откуда-то прилетела чайка и стала выписывать над костром круги. Временами птица хрипло и сварливо вскрикивала, словно жаловалась на несправедливость судьбы.
Я вытащил из котла марлевый узелок с завёрнутой рыбой и положил на траву остудиться. Чайка кружила чуть ли не над самой головой, требовательно крича.
Погоди ты, сказал я чайке. Пусть остынет.
Бульон к этому времени стал мутным, белесоватым. Но так оно и должно быть.
Я посолил бульон, бросил в котёл мелко покрошенную картошку и разрезанную на половинки крупную луковицу. Добавил два листа лаврушки и несколько горошин чёрного перца.
Никакой крупы! Рис или перловка, конечно делают еду сытнее, наваристее. Но они превращают уху в обыкновенный рыбный суп.
Когда картошка наполовину сварилась, опустил в бульон куски щуки. Плотное бледно-розовое мясо на глазах побелело. Я отодвинул котёл от огня, чтобы уха только чуть-чуть побулькивала, а не кипела ключом. Иначе нежное рыбье мясо отстанет от костей и развалится.
Чайка изнемогала, стремительно выписывая в воздухе круги.
Я развернул марлю, взял одну рыбёшку и высоко подбросил. Птица спикировала и на лету подхватила добычу, не давая ей упасть в воду. Жека с задорным лаем помчался вдоль берега вслед за птицей.
Через десять минут я подцепил палкой с сучком проволочную дужку котелка и совсем снял его с огня.
Открыл приготовленную заранее бутылку «Московской особой» и влил стопку водки в горячую уху. Бульон посветлел, рыбная муть и мякоть осела на дно. На поверхности заиграли круглые, едва заметные лепестки жира. Зачерпнув ложку бульона, я осторожно попробовал обжигающе-горячее варево.
У-м-м!
Сладковато-солоноватый наваристый бульон расплескался по нёбу, чуть обжёг кончик языка перечной остротой, обдал запахом лука и лаврового листа.
Готово! громко объявил я.
Ели тут же, на улице. Вместо стола положили несколько широких досок на спинки двух стульев, а сидели на принесённых от дровяного сарая чурбаках. Разложили на газете толсто нарезанные ломти ржаного круглого хлеба, солёные огурчики, домашнее сало. Горкой насыпали соль, а рядом, на тарелке луковицу, нарезанную толстыми кольцами.