Рассказ
Рассказ
Тонечка нащупала иконку за пазухой, достала, погладила, поцеловала. Пусть святой Николай не серчает на нее лик на иконе его, а представляет Тоня младшего брата, они были двойняшки. Тонкая кость, белая прозрачная кожа с сеточкой вен, музыкальные пальцы и одухотворенное выражение лица, будто не родились они в рабоче-крестьянской семье, будто не знали тяжелого изматывающего труда с раннего детства, будто не было в их жизни страшных потерь.
Тогда, в 1921, они вместе пробирались к старшей сестре в Ростов. Добралась одна Антонина. Голод и болезнь подкосили горячо-любимых родителей, оставили их сиротами. А потом и Николай сгинул, вышел во время остановки поезда, а тут дали сигнал к отправлению. Тоня звала, все звали, ринулась брата искать да ее не пустили, уж как она билась, кричала - удержали. Осталась в сердце пустота, а на душе глубокая печаль и печать вины, что не уберегла, не защитила.
В вагоне сидели прямо на полу, на соломе, кому повезло на тонких ватных матрасах, а спали вповалку, где кто приткнется. Взрослым было тяжело, горе и война сдавили их в крепкие тиски не разнять. Тонечке было проще, у нее была опора. Повернувшись, она вгляделась в белое круглое лицо сестры: Маня тихо дремала, прикрывшись кофтой, голова покачивалась в такт движению поезда. Она хмурилась, даже во сне выражение лица оставалось серьезным и сосредоточенным.
Пятилетняя Аллочка втиснулась между мамой и тетей, голову положила маме на колени. Тоня видела, как пухленькие детские пальчики племянницы весело шагали по Манечкиной ноге вверх вниз, гуляли и играли. Война войной, а дети остаются детьми.
Тоня подтянула острые колени, одернула юбку в мелкий горошек, закуталась плотнее в старый пуховый платок, она всегда мерзла, Манечка шутила, мол кости не греют, и стала следить за уходящим солнцем, сентябрьским, еще теплым и сочным. Оно садилось тягуче медленно, ползком пробиралось за горизонт, плавилось и растекалось, как масло на сковородке. В желудке заурчало, свело голодным спазмом, Тоня сглотнула, прикрыла глаза.
«Тонечка...» Какой родной голос! «Я здесь, Николенька, голубчик, где ты?» Кто-то крепко держит Тоню, она дергается и вырывается, соскакивает с вагона и бежит. Впереди гремучий лес, белесый силуэт на его фоне, полная луна сияет в чернильном небе и прокладывает серебристую дорожку. «Тонечка...» «Иду, Коленька, я близко, мой родненький...» Еще пара шагов, еще чуть-чуть
Брат стоит у самой кромки леса не изменившийся, четырнадцатилетний, кучерявый, с россыпью веснушек на лице, как ее живое отражение. Тоня протягивает руки пустота! Она зовет брата, плачет. И слышит слабый ответ, он просачивается, как сквозь толщу воды. «Тонечка берегись! Тоня...»
Состав останавливается, вагон резко дергает, Тоню вырывает из сна, вместо лица пропавшего брата она видит перед собой лицо Мани.
- Тоня, присмотри за Аллой! Я скоро.
Тревога начинает зудеть где-то внутри.
- Мань, а давай вместе.
Пассажиры выбираются наружу, на воздух. За сутки поезд глубоким клином врезался в таежный лес. В шелесте листьев Тоне слышится угроза, она вглядывается в странно тихое беззвездное небо, даже не слышно далекой канонады. Они с Аллой стоят рядом и ждут Маню. Тоне все кажется таким привычным, от того особенно жутким, словно они здесь уже были, а потом забыли. Племянница крутится вокруг и пританцовывает, ей хочется побегать, поиграть, как раньше, еще до войны, когда они выходили во двор или шли в парк и играли в прятки. Тоня просит ее потерпеть и вздыхает с облегчением Маня возвращается.
Обе с беспокойством смотрят на стоящий в отдалении состав. Люди начинают подтягиваться с разных сторон: кто-то сразу залезает в вагоны, кто-то остается снаружи, на зеленом таежном мху, хрустит ранними опавшими листьями, подбирает сосновые шишки.
Сестры
глубоко вдыхают терпкий хвойный воздух, тепло улыбаются друг другу. На краткий миг они возвращаются в свою длинную угловую комнату с большим окном, выходящим в палисадник, там так же легко и свободно дышалось, свежий озорной ветерок играл по утрам занавеской. Они сидели за круглым столом: Тонечка привычными ловкими движениями плела узоры кружевные салфеточки, воротнички, манжеты, платочки, а Маня украшала строгие крепдешиновые платья, юбки и блузки райскими птицами и нежными луговыми цветами, ловко орудуя ниткой и иглой. Обе они работали на швейной фабрике, первыми и эвакуировались всей фабрикой на Дальний Восток.
Звучит сигнал к отправлению, возвращая к реальности. Тоня оглядывается и понимает, что Аллы рядом нет.
Маня зовет дочь, сослуживцы не остаются в стороне, подхватывают, и вот уже нестройное громкое эхо голосов разносится по лесу: «Алла», все дружно ищут. Тоня же замерла на месте, руки оледенели, перед глазами все расплывается: мельтешат люди серо-грязной массой, кирпичные вагоны пыхтят, натужно пытаются сдвинуться с места, шумно пускают пар. Она четко видит только яркий лунный диск, висящий над головой, тот разливает серебро вокруг, прокладывает дорожку к кромке такого знакомого темного леса. Сон или явь, все смешалось.
- Тоня, куда? Вернись назад!