Однако он любил этот дом, со всеми его неудобствами и удаленностью от всего на свете. До соседей добираться миль пять по лесу, а дорога до ближайшего магазина занимала двадцать минут на авто. И чтобы окончательно прочувствовать всю прелесть цивилизации, здесь не ловилась сеть и не было интернета. Как уверял отец, чтобы мирские заботы не отвлекали от созерцания по-настоящему значимого, то есть от спокойствия и умиротворения.
И все же Ксавье любил этот дом. И, конечно же, ни о каком спокойствии и умиротворении речи и не шло, когда они приезжали сюда всей компанией. Уже не подростки, но и не настолько взрослые, чтобы забыть прелесть громкой музыки и пьяных посиделок с разговорами обо всем и ни о чем под сигареты с травкой. Правда их приходилось курить тайком за дверью, дабы обивка благородной мебели, дошедшей почти целой и невредимой от предков из семнадцатого-восемнадцатого веков, не впитала в себя сладковатый, приторный запах, добавляющий разговорчивости и приятных грез.
Ксавье, это кто? уже изрядно принявший Жерар сжимал в руках пачку с сигаретами и, пытаясь утвердить весь мир вокруг себя и прекратить его раскачивания, всматривался в висящий на стене дагерротип, запрятанный в самый угол, под лестницу, ведущую на второй этаж. На вопрос никто не откликнулся, и Жерар повысил голос, перекрикивая все шумы: Ксавьеее!
Я сейчас, призываемый владелец дома с трудом оторвался от спора с Ричардом и от Генриетты, которую, обнимая, прижимал к себе весь вечер. Травка добавляла не только расслабленности, а разлука в неделю лишь усиливала эффект, от чего уже хотелось всех послать в далекие дали и подняться в спальню. Встать спокойно не получилось травка оказалась обманчивой и била в первую очередь по ногам, а не по мозгам, так что Ксавье, поднявшись, пошатнулся и ухватился за спинку дивана, лишь укрепившись в своем мнении, что веселье лучше продолжить завтра.
Это? юноша с равнодушным интересом взглянул на старинную фотографию, с которой скорбно взирала довольно юная, но придавленная то ли усталостью, то ли отчаянием девушка. Казалось, она хранит в себе груз столетий, от которого не знает, как избавиться. Даже ее красота ни капли не нивелировала это странное ощущение. Это моя двоюродная прабабушка. Кажется, это так называется. Сестра моего прадеда.
И что она тут, Жерар ткнул пачкой в направлении стены и ухватился рукой за комод, дабы не упасть, делает?
Висит, с уверенностью пьяного человека откликнулся Ксавье.
Жерар потаращился несколько секунд на портрет, мучительно размышляя, что же его не устраивает
в этом совершенно четком ответе.
Неееет! «красавчик» погрозил пальцем другу. Зачем она тут висит?
Вопрос заставил озадачиться уже самого Ксавье. Действительно, зачем? Жуткое семейное предание гласило, что эта прелестная девушка зверски убила своего мужа и детей, а потом нет, не покончила с собой, как можно было ожидать, а попала в психиатрическую лечебницу, утверждая, что это не она сотворила подобный ужас, а жуткий демон.
Услышав в юношеском возрасте эту легенду, Ксавье решил найти источник и выяснил, что она не фейк и не придумана для запугивания малолетних отпрысков, дабы те не шалили, а реально произошла. Правда, не в этом доме, а в старом, заброшенном, дороги в который ему так никто не показал. Зачем прадедушка велел повесить этот дагерротип и никогда не снимать этого никто объяснить не мог, однако исправно соблюдали волю патриарха семейства даже после его смерти.
А черт ее знает, поставил Ксавье и решительно снял фотопортрет со стены.
Он оказался странно-легкий юноша ожидал, что дубовая рамка будет весить побольше, и идеально вписался в верхний ящик комода, куда его и засунул небрежно Ксавье. Ящик со скрипом задвинулся, и удовлетворенный Ксавье кивнул Жерару:
Все, теперь не висит. Доволен?
Тот с умным видом воззрился на невыцветший прямоугольник обоев, который только что прикрывал дагерротип, и глубокомысленно отозвался:
Не очень. Она красивая.
Ксавье, почувствовавший глухое раздражение, мотнул головой на раскрытые стеклянные двери в сад:
Вали курить. А мы с Анри спать.
И, не обратив внимание на злой блеск в глазах друга, повернулся к остальным гостям:
Анри, пойдем. Завтра продолжим.
В спальне царит летняя духота, даже распахнутые окна не добавляют прохлады изливающийся из них ночной зной ничуть не холоднее, чем застоявшийся в комнате воздух. Открытые двери, долженствующие создавать хоть какой-то сквозняк, издевательски не выполняют свою роль. Воздух такой, что его можно пластать огромными ломтями и есть, наслаждаясь вкусом клематисов, лилий и роз.
Однако кажется, что пару, расположившуюся на кровати, ничуть не волнует эта странная, иссушающая и выпивающая силы жара. Тонкий женский силуэт, придерживаемый за бедра мужскими руками, плавно движется в медленном, извечном танце, испокон веков зовущемся любовным. Небольшая грудь с торчащими сосками, часть прядей, выбившихся их высокой прически, липнет к шее Девушка двигается неторопливо, со скрытой, загнанной внутрь страстью, покусывая губы и сдерживая себя от желания ускорить темп, измучивая себя и партнера лихорадкой, в которой жаждется находиться вечно. Узкое лоно принимает в себя мужское естество, охватывая его все сильнее с каждым движением вверх, и чуть отпускает, двигаясь вниз с желанием принять его как можно глубже.