5
Чёрт возьми, я, вовсе того не желая, поневоле вступил в своё прошедшее по самую щиколотку. Виною тому проклятая моя мягкотелость, и виною тому проказливые детки мои, расчётливо и всем скопом бившие меня теперь в самое моё уязвимое место.
Мы с Песниковым и с совокупными нашими юницами смотрели на нагого Васеньку с его испытанным, трудолюбивым девайсом, и взгляды наши были сиюминутными , теперешними , сегодняшними , а никак не прошлогодними . Прошедшее недостижимо, невозвратно. В прошлом насмешка над человеками, глумление над оными, их тоска и фиаско, оскудение и битая карта.
Васенька ответно посмотрел на нас, и тут беспримерный уд его, будто бы в ознаменование нашей новорождённой традиции,
начал восставать неуклонно и послушливо.
Я не нарочно, сказал юноша.
Многократно виденная Васенькина принадлежность всё же не оставляла равнодушными наших маловозрастных самочек. Им всем хотелось действия, им всем хотелось продолжения , им жаждалось пролонгации и развинченности.
Савва Иванович, Савва Иванович, ваш выход! затормошили меня некоторые из юниц.
Я, с сожалением погладив Олин приплод по его слюнявому ротику, понемногу поднялся и воспрянул с податливой мебели.
Победа! Победа! Зветязьство, говоря по-старинному! подсказывали мне юницы.
Тут мы, не сговариваясь, захлопали Васеньке. Юноша наслаждался общим вниманием и взглядами пристальными. И уд его тоже наслаждался. Уд безукоризненный, могущественный, непокоробившийся.
Хорош ведь? Хорош? вышептал я.
Хорош! Хорош! кричали юницы. Васенька очень хорош!..
А ещё победителю приз!..
Сто баксов? ввернул Алёша в соответствии с ролью.
Исполнение желанья, бессильно опроверг его я. А желанье это
Чтоб каждая из сих красавиц нежно трепетно потрогала у меня там!.. воскликнул Васенька, кажется, не будучи в силах дождаться начала моей неспешливой реплики.
Все смотрели на меня. Тогда я взял Тамарочку за руку, подвёл её к Васеньке и мягко принудил дотронуться до его распалённого мужеского средоточия. Васенька застонал. Тамарочка ныне осязала уверенно, со знаньем предмета и дислокации, не так, как год назад. И сызнова на уде его появилась та самая, пресловутая склизкая капля
Я не играл в полную силу, я обозначал игру.
Потом к Васеньке я подвёл Танечку. Меня берегли, меня не заставляли проговаривать все прошлогодние реплики. Окунцова трогала Васенькину интимную оконечность двумя руками. Она играла его крайнею плотью.
Сашенька подошла к Кладезеву самостоятельно, коротко взглянула на меня, словно испрашивая благословение, и нежно-нежно погладила у Васеньки между ног. Вернее, чуть выше. В общем, где следовало. Ей ли не ведать!
Не пришлось уговаривать и Олечку: она потеребила головку Васенькиного уда своими тонкими пальчиками и, слегка покрасневши, отошла на место. А сколь стыдлива была она год назад, нёсшая угрюмое бремя своего неизжитого целомудрия! Я Олечкой любовался.
Собственно, на сём наш ассортимент юниц оказался исчерпан. Васенька мутно оглядевшись по сторонам, сказал хриплым голосом:
Ещё и за Гульку кто-нибудь
Ну, давай я, недолго думала Тамарочка. Она проворно опустилась перед Васенькой на колени, откинула в сторону волосы, и быстрым своим язычком полизала тёмную влажную головку Васенькиного уда. Всего-то секунд десять, не более. Кладезев задрожал.
Это было отступление от традиции. Ну, или развитие оной. Одно от другого не отконстатируешь.
Ещё! простонал он, когда Тамарочка упорхнула от него.
Погодь! отчётливо прошептал я.
Тут и Алёша Песников во исполнение стародавней нашей, глобальной церемонии быстро стянул трусы, бросил их на диван рядом с задремавшим приплодом и подступился ко мне:
Я всё с себя снял, а можно и мне то же?
И ты погодь, милый! шепнул ему я.
Тут я должен был произнести слова, главные свои слова, триумфальные свои глаголы и логосы (и архетипы с ознаменованиями), и все юницы и юноши ожидали их от меня. Ради этих-то глаголов и логосов (и архетипов с ознаменованиями) и была затеяна вся сия безрассудная презентация. Но я не хотел их произносить, я не собирался этого делать, я отыскал на столе свой стакан, он был на треть наполнен французским коньяком, прямо-таки пахнущим отечественной войной двенадцатого года (с дураками-французами и невозможно по-иному противудействовать, кроме как отечественно воевать в каком-нибудь двенадцатом году), все мои детки поняли мой взгляд, быстро наполнили свои ёмкости. Мы загремели посудой и выпили. «Ну, Савва Иванович, ну!» подстёгивали и убеждали меня, и тогда я коротко, но отчётливо прошептал: «Нет!»
Стон разочарования пронёсся по воздуху, в смутной, обманчивой и нетверёзой нашей атмосфере.
Но детки не собирались сдаваться. Велика ли цена была бы им, ежели б оные сдавались так легко! Сашенька Бийская вдруг склонилась над своей сумкой, стоящей на полу, и извлекла из неё синематографическую камеру. Небольшую размерами, но не из дешёвых,
я сразу заметил. И протянула её мне.
Я машинально принял её, в руках повертел. Стал возвращать её Сашеньке. Но та отстранилась.
Снимайте нас сызнова, Савва Иванович, и она будет вашей, медоточиво сказала юница.