Лисичка! Хитрюга такая! усмешливо я отозвался.
Да, я хитрюга, ответила Сашенька. Мы все здесь такие!
Савва Иванович, Савва Иванович! галдели все детки, солидарные с Сашкой.
Хотел я сказать им, что прошлое никому не возвернуть миновало и не споймаешь! Но они не намеревались этого слышать. Они ещё юные, чистые, они этой жизни не знают, а гадка, безобразна, подла, обескураживающа эта жизнь, эта негодная дольче вита , эта пустозвонная жистянка , и что ж, всё это мне пытаться объяснить им с моими-то бессильными, безработными связками?! Ведь нет же!..
И тогда, понимая, что совершаю невозможное, недопустимое, немыслимое, понимая, что теперь уж обратной дороги не будет, понимая, что предаю и себя самого, и сестру свою Валентину, из последних бабьих сил собственных заботящуюся обо мне непутёвом, лицемерном и лживом, я прохрипел бесцельно, безрадостно:
Так может, мы теперь возьмём да снимем наше кино?
Снимем, снимем! радостно завопили артисты.
Тут замелькали девичьи трусики, лифчики, поспешно снимаемые, на диван полетели рядом с приплодом. А оный проснулся от радости общей, поглядел на нас удивлённо, но без укоризны, да и с богом заплакал. На всякий случай, должно быть. Приплоды человечьи завсегда слёзы льют приблизительно из таковских соображений.
6
Васенька самодовольно встрепенулся.
Ну, что, юницы, кто со мной ? громко спросил он.
Я! Я! Я! загалдели совокупные самочки, Василий даже немного опешил от такого единодушья юницыного.
Василий, выбери сам, рассудила Сашенька.
Олька первой ответила, подумавши, ответствовал тот.
Оно и действительно: юницы, в основном, синхронно откликнулись, но Оля Конихина всё ж на секунду пораньше проголосовала. И юношей нашим сие было справедливо отмечено.
Конихина благодарно прижалась к мускулистому Васеньке. По-видимому, немного достаётся ей ласки в последнее время по причине наличествования в её житейском арсенале приплода и всяческих гражданских забот, сообразил я. Олечкина же набухшая молоком грудь была крепка, влажна и особенно хороша, тут Ваську понять было нетрудно.
Можешь даже в меня кончить, сказала она. Пока кормишь грудью, забеременеть невозможно.
Нет, это миф, усумнилась аттрактивная Сашенька.
Где будем снимать? На диване? прошептал я.
Кладезев думал не более мгновенья.
На столе, весомо сказал он.
Юницы хотели было убрать со стола посуду и пищу, но Василий им не позволил:
Сдвиньте в сторону и ладно! сказал он. Пусть это кино будет свинственным!
Олечка посмотрела на приплод и сказала с сожалением: «Только мне маленького перепеленать надо!»
Полежит десять минут обделанный ничего страшного, сказал Васенька.
Он плакать станет, возразила та.
Ладно, сдался Василий. Только быстро, а то я Сашкой займусь.
Юница заискивающе взглянула на Васеньку и поспешно стала разоблачать приплод. Делала она это ловко. Всё у неё было наготове: клеёнка, чистые пелёнки, мешочек для мусора, влажные салфетки и даже детская присыпка.
Фу-фу-фу! Какой обосранный киндер! скривился Васенька.
Василий, а у него твой нос и твои глаза, вмешалась Саби. Посмотри сам.
И уд тоже, пошутила Танечка.
Видно было, что разговоры эти велись уже неоднократно.
Пусть считается пока сын полка, находчиво отмахнулся юноша.
Я всё! доложила Олечка, вскорости управившаяся с приплодом.
Руки помой! сурово указал ей Василий. Ты говно трогала, а теперь за чистый предмет будешь браться!
Олечка, хоть и тщательно обтёршая себе руки влажной салфеткой, беспрекословно выбежала в прихожую, где у Валентины висит рукомойник, и через полминуты вернулась обратно чистая, нагая, прекрасная, взволнованная, готовая к съёмке.
Теперь другое дело, проворчал Васенька, осматривая юницу с головы и до щиколоток, и вожделенно шагнул в её сторону.
Я включил камеру.
7
Многомесячный перерыв в съёмках ничуть Васеньке не повредил: он нисколько не растратил свой артистизм. А в чём-то так даже приобрёл новые краски.
Васенька с этаким МХАТом в телодвижениях подошёл к Олечке, бережно взял её за руки и развёл их, любуясь немыслимою юницей. Он положил одну руку ей на плечо, и тут на лицо его нахлобучилось что-то мирное, что-то неописуемое, непостигаемое сожаление, что ли?.. Недавний хам, свистун и похабник в нём мигом пропал, растворился. Я снимал крупно Васенькино лицо с особливым, органическим его выражением. За такие-то мгновения я всегда и ценил наше искусство. Оба они выжидали, позволяя мне переместиться и запечатлеть какой-нибудь иной план, иной ракурс. Рука юноши полежала немного на Олечкином плече, а потом медленно-медленно соскользнула на её грудь. Васенька слегка сдавил оную, и на соске мелкими капельками проступило молоко. Юница доверчиво смотрела ему в глаза, она молчала, и юноша тоже безмолвствовал, и тогда он, поворотив её, положил руку на ягодицы так, что его сильные пальцы достали до девичьей промежности, и трепетно повёл Олечку к столу. Здесь он мягко подсадил её и уложил на столешницу в стороне от провизии, склонился над ней и стал губами искать её губы, шею, грудь. Долго-долго он целовал и посасывал Олечкину грудь. В какой-то момент он оторвался, поднял голову, и тут мы с моею камерой вместе разглядели на губах его, дёснах и языке желтоватое женское молоко. Юница, вожделея, поглаживала Васенькин уд, играла с его головкой и крайнею плотью. Наконец, Кладезев отстранился немного, позволяя мне крупно запечатлеть Олечкино лоно, потом улыбнулся своею млечною улыбкой и, будто играючи, вошёл в Олечку.