Он разрезал большую часть её за несколько минут, а потом поднял взгляд и оглядел их брюзгливые, нарочито серьёзные лица. Словно пудинги с агатовыми глазами. Словно его застукали с голой красоткой, а не с жареной куропаткой. И тогда он поднял нож и хрипло закричал:
Господи, ну почему вы вы все! никогда не улыбаетесь?
Он взмахнул ножом несколько раз, словно волшебной палочкой.
А когда он закончил вуаля! они все улыбались!
Он оборвал воспоминания на середине, скомкал их, скатал в шарик и выбросил. Поднялся из-за стола и быстро прошёл через холл в кухню, а оттуда вниз по лестнице, в подвал. Там он открыл топку и не спеша, умело заставил пламя разгореться.
Поднимаясь по лестнице обратно на кухню, он огляделся по сторонам. Надо будет нанять уборщиков, чтоб вычистили опустевший дом, и отделочников, которые оборвут унылые шторы и повесят новые, сияющие. Новые ковры в восточном стиле покроют полы и даруют тишину, которой он так жаждет и без которой не сможет жить ещё по меньшей мере месяц, а то и год.
Греппин в ужасе спрятал лицо в ладонях. А вдруг Элис Джейн станет шуметь в доме? Издавать какие-то шумы, какие-то звуки
И тут он рассмеялся. Придёт же такое в голову! Беспокоиться-то не о чем! Всё уже решено. Да, всё решено. Ему совершенно не нужно бояться, что Элис Джейн станет причиной шума. Просто, как апельсин. Он сполна насладится всей прелестью присутствия Элис Джейн в доме, и ему не придётся расплачиваться за это неудобствами, которые разрушают мечты и не дают сосредоточиться.
В доме оставалась ещё одна недоработка, ещё одна лазейка для звуков. Раньше все двери хлопали на сквозняке, но Греппин установил на них воздушные компрессоры, какие бывают в библиотеках, и теперь двери закрывались плотно, но издавали при этом тихое шипение.
Он прошёл через столовую. Фигуры за столом остались неподвижны, словно нарисованные. Их руки продолжали лежать, где лежали, и их невнимание к Греппину не было проявлением невоспитанности.
Выйдя в холл, он поднялся по лестнице: надо было переодеться перед тем, как выселять
родственников. Расстёгивая запонки на манжетах, Греппин дёрнул головой, прислушиваясь. Музыка. Сперва он не придал ей значения. Потом медленно запрокинул голову к потолку, и кровь отлила от его лица.
Где-то под самой крышей раздавалась музыка, нота за нотой, тон за тоном, и это повергло его в ужас.
Каждая нота звенела, словно потревоженная струна арфы. Тихий, скромный звук в абсолютной тишине дома стал разрастаться, пока не перерос сам себя, пока не впал в неистовство от того, какую огромную пустоту он может заполнить, какое огромное поле деятельности ему открывается.
Дверь с грохотом распахнулась от удара Греппиновой руки, и вот уже его ноги нащупывают ступеньки. Перила змеёй извивались под пальцами. Руки тряслись от напряжения, дрожали от слабости, тянулись вперёд, тянули к себе Ступени стали другими: шире, выше, темнее. Сперва он еле брёл, спотыкаясь, теперь бежал со всех ног, и если бы на пути его вдруг выросла стена, Греппин остановился бы лишь тогда, когда увидел бы на ней свою кровь и царапины от ногтей.
Он чувствовал себя мышью, мечущейся в гигантском колоколе. А высоко под колокольным сводом гудела одинокая струна арфы. Дразнила его, манила его, притягивала к себе, дёргая за поводок звука, вдыхала в его страх жизнь. Она усыновляла Греппина. Между матерью и бредущим в потёмках ребёнком сновали страхи. Он пытался оборвать поводок, но руки нащупывали пустоту. Словно кто-то играл с ним, ослабляя и натягивая верёвку.
Ещё один чистый струнный звук. И ещё.
Нет, перестаньте! закричал Греппин. Никакого шума в моём доме! Никакого после того вечера две недели назад. Я сказал тогда, что больше не будет ни звука. И поэтому поэтому шума не может быть! Это невозможно! Прекратите!
Он ворвался на чердак.
Облегчение, которое он испытал, едва не довело его до нервного срыва. Через прореху в крыше просачивалась вода, и капли со звоном падали на горлышко шведской стеклянной вазы.
Одним молниеносным движением ноги Греппин расколотил вазу вдребезги.
Переодеваясь в своей комнате в старую рубашку и брюки, он тихо смеялся. Музыка умолкла он заткнул дыру, и снова ничто не нарушало тишины. Тишина бывает разной. У каждого её вида свой характер. Бывает тишина летней ночи, которая на самом деле вовсе не тишина, а многоголосый хорал насекомых и жужжания электрических фонарей, что кружатся по своим маленьким одиноким орбитам над одинокими просёлками, отбрасывая круги тщедушного света, которым кормится ночь. Чтобы услышать тишину летней ночи, надо слушать лениво, праздно, невнимательно. Какая же это тишина! Бывает ещё тишина зимняя, заколоченная в гроб, готовая взломать свою темницу при первом дыхании весны. Всё съёжилось, сжалось, терпит и выжидает своего часа, памятуя, что холод рано или поздно отступит. Всё так замёрзло, что звенит от любого движения или взрывается от единственного слова, обронённого в полночь в хрустальном воздухе. Нет, это тоже недостойно называться тишиной. И ещё тишина, молчание, повисшее между влюблёнными, которым не нужны слова. Щёки Греппина вспыхнули, он закрыл глаза. Это будет самая лучшая тишина, безупречная, совершенная. Тишина с Элис Джейн. Он позаботился об этом. Всё было безупречно.