Кажется, нас остановили уже в кухне, на визг сбежались все: няня, тетя, бабушка. Явилась и мама. Помню красное, в слезах, лицо Аглаиды Павловны, шум, возгласы, объяснения. Бабушка оторвала мои руки от шеи защитницы и увела к себе, что-то говорила, успокаивала.
Да не реви ты Не реви ты Полно-ка перекрестись: никогошеныси и нет нигде Это черт тебе привиделся, за то, что Богу не молишься.
Поверить, что черт привиделся пожалуй, можно бы. Слезы мои понемногу утихали. Но какой удар ожидал меня впереди!..
Этот удар нанесла мне явившаяся через полчаса в бабушкину комнату Аглаида Павловна. Она все еще была красна, как рак, и презлобная. Тогда сразу поверила мне о башибузуке, все это видели, и теперь не могла простить мне такого потрясающего стыда.
Башибузук! громко захохотала она мне в лицо. Вот до чего вы себя довели! Хороши, нечего сказать? Да знаете, кого вы видели? Знаете, кто там и сейчас с мамой и папой сидит? Это один из тех, за которых Россия кровь свою проливает, это брат наш, братушка, болгарин, кровный наш, и притом храбрый, Петко Петкович! Вы только подумайте, что вы сделали!..
На меня опять было нашло оцепенение. Но тотчас же исчезло. И слезы иссякли. И никакого не было стыда. Ах, вот как! Так вот они какие, братушки, болгарины эти самые! Ведь я помню: и брови зверские, и зубы, и нос, ведь точь-в-точь, как у башибузуков. Ну и пусть бы дрались там, если хотят, друг с другом. А наших-то им зачем? У нас есть свои реки и свои вдовы тоже. Да я, может, вовсе и не хочу за них, таких, кровь проливать? Чем они братушки? Да, может, потом окажется, что и башибузуки братушки?
Все это неясным и неопределенным вихрем пронеслось у меня в голове. Слов для этого нет, но я стою перед Аглаидой Павловной без раскаяния, смотрю на нее с угрюмым и упрямым презрением. На все ее восклицания молча пожимаю плечами, а на требование сейчас же пойти с ней в гостиную, познакомиться с обиженным «братушкой» (хорошо, что он ничего не знает!) я отвечаю бесповоротным «не хочу». Так и ушла Аглаида, ничего не добившись.
III
Где же, бабушка?
А железная дорога? Это тебе еще не огненный змей? Сеть железная телеграфы. Везде небось столбы-то проволочные понаставлены. Вот и сеть, опутали матушку
сетями А еще сказано: брат восстанет на брата Как же не последние времена?
Брат на брата Мне совсем глупо вспоминается мое восстание на «братушку» и опять война.
Тут, кстати, говорят, что на кухню пришел Викентий и что его взяли в солдаты. Вот тебе раз! Не могу удержаться, бегу на кухню.
Викентий предмет моей пылкой, ревнивой ненависти. Еще бы! Ведь он жених моей няни Любы, которую я помню, как себя помню, и люблю больше бабушки. Кто же на моем месте не возненавидел бы Викентия?
Сейчас на кухне он сидит противно-румяный, как всегда, но по-новому подстриженный, в шинели на одном плече, в белой рубахе. Доволен или огорчен не поймешь: вечно скалит зубы. Его не то утешают, не то поздравляют: «Защитничек, за веру пошел. Всех турок побьешь». Няня Люба фыркает носом, ревет, и нисколько не стесняясь ропщет: «Да будь они трижды прокляты, турки, и с братанами с эфтими! Кое место народу гонют!»
Викентий ко мне всегда изысканно ласков (если можно так выразиться). Никогда, бывало, без подарочка не придет: или коробочку, или картинку Я беру, стиснув зубы, а потом в темной детской рву и топчу ногами эту саму картинку от ненависти
Теперь этот самый Викентий наш «солдатик», защитник и герой. Теперь его необходимо любить. Я чувствую, что ненавижу по-прежнему. Теперь надо молиться о нем, а я холодея от ужаса перед свое греховностью, я сознаю, однако, что во мне мелькает надежда: вдруг его убьют, ведь няня-то Люба тогда моя останется
Эти несчастные противоречия тут же, в кухне, доканали меня. Я горько и беспомощно плачу. Няня Люба, растроганная моими слезами, сама фыркая, уводит меня, да еще утешает:
Ох вы, батюшка мой белый! Не плачьте, глазок не портите! Вернется он, Викентий, что ему сделается! С медалью вернется, с отличием!
Утешила, нечего сказать! И я реву с последним отчаянием.
IV
Плевна!!!
До нашего отъезда еще много ликовали насчет Осман-паши. Мне объяснили, что это страшно важный турок, и мы его взяли в плен. И повезут к самому царю. Да, уж если Осман-паша в плену, о чем же еще разговаривать!
Аглаида Павловна чрезвычайно была занята Османом. Мы уже не верили, что она про него рассказывала.
Но вот едем мы и в Петербург. Едем в двух купе, народу нас много, няня Люба и Аглаида Павловна на станциях за кипятком бегают, бабушка все чай пьет от скуки, не любит на «огненном змее» ездить
Вдруг, на какой-то большой остановке, влетает Аглаида Павловна назад в вагон, вся красная, и прямо к маме:
Душечка! Я вне себя! Ведь с нами Осман-паша едет!..
Что вы? Как с нами?
Душечка, клянусь вам! Я все узнала! Отдельный вагон Особый И свита, свита кругом! Няня! Где у вас самый большой чайник? Давайте же, давайте, ради самого Бога! Я будто за кипятком И будто ошиблась вагоном Я его посмотрю Я не могу
Мама напрасно пытается ее удержать, за рукав даже схватила Аглаида Павловна, растрепанная, уже летит по платформе, гремя жестяным чайником.