Осман-паша взволновал и меня. Но как же это? Ведь он в плену?
Мама, отчего она говорит «свита?» Он разве принц? Мама, ведь он в цепях? Или в вагоне клетка?
Мама нетерпеливо и неинтересно объясняет мне, что клетки нет, и цепей нет, а просто он положил оружие и его увезли из Турции. Я разочарованно молчу: «Что это за плен?» Но маме не до меня: беспокоится за «сумасшедшую Аглаиду».
А ее все нет. И второй звонок. И третий. Свисток кондукторский зажурчал. Только что дернулся поезд отворилась дверь. Аглаида!
И в самом страшном виде. Краснее красного, волосы повисли, перед платья мокрый, а в руке чайник без крышки.
Душечка! душечка! Какой скандал! Но видела, видела, честно, благородное слово!
Едва мама допросилась толком, что с ней было. Оказывается, она, взяв кипятку, храбро пошла прямо к Османову вагону, и мимо всех красных фесок влезла внутрь.
Но, душечка,
как увидела я старичка, а кругом эти рожи черные, все генералы Я смутилась. Присела на корточки, а чайник клоню, клоню, из носика вода на ковер, на меня, пар столбом, а они все ко мне, и по-французски, с участием даже, ей-Богу! Я что-то лепечу в ответ, а гляжу все на Османа Тут меня тихо под локти приподняли и вывели, очень вежливо, а жандарм уж сюда проводил Ах, Боже мой! Только в чайнике воды не осталось совсем Душечка! Он очень величественный!
Бабушка, услышав о величии «турки», плюнула, няня Люба ужасалась и завидовала Аглаиде, мама хохотала.
Потом, на петербургском вокзале, мы все видели этого Османа-пашу. Его вывели под руки, и он, худощавый и маленький, как-то оседал между двумя людьми громадного роста, с двух сторон его державшими. Узкое темное лицо с узкой бородкой не показалось мне ни страшным, ни величественным. И глаза были какие-то бедные. Пожалуй, и не стоило и в цепи заковывать, не убежит.
За ним двигалась «свита». Кажется, Османа провели в Царские комнаты.
Так мы приехали в Петербург. А вскоре кончилась и война. Началось что-то другое, новое, и, может быть, гораздо более интересное.