А богородица-то?.. Дай-ко мне его!
Я его понесу
Поспорили, она уступила, и пошли, плечо в плечо друг с другом.
Кабы мне не трюхнуться, сказала она, виновато усмехаясь, и положила руку на плечо мое.
Новый житель земли русской, человек неизвестной судьбы, лежа на руках у меня, солидно сопел. Плескалось и шуршало море, все в белых кружевах стружек; шептались кусты, сияло солнце, перейдя за полдень.
Шли тихонько, иногда мать останавливалась, глубоко вздыхая, вскидывала голову вверх, оглядывалась по сторонам, на море, на лес и горы, и потом заглядывала в лицо сына глаза ее, насквозь промытые слезами страданий, снова были изумительно ясны, снова цвели и горели синим огнем неисчерпаемой любви.
Однажды, остановясь, она сказала:
Господи, боженька! Хорошо-то как, хорошо! И так бы все шла, все бы шла, до самого aж до краю света, а он бы, сынок, рос да все бы рос на приволье, коло матерней груди, родимушка моя
Море шумит, шумит
Ледоход
Весна запоздала в том году юный молодец Март смотрел Октябрем; лишь около полуден да и то не каждый день в небе, затканном тучами, являлось белое по-зимнему солнце и ныряло в голубых проталинах между туч, поглядывая на землю неприветливо и косо.
Уже была пятница страстной недели, а капель к ночи намерзала синими сосулями в пол-аршина длиною; лед на реке, оголенной от снега, тоже был синеватый, как зимние облака.
Работали плотники а в городе печально и призывно пела медь колоколов. Головы рабочих поднимались вверх, глаза задумчиво тонули в сероватой мгле, обнявшей город, и часто топор, занесенный для удара, нерешительно, на секунду останавливался в воздухе, точно боясь разрубить ласковый звон.
Там и тут на широкой полосе реки криво торчали сосновые ветви, обозначая дороги, полыньи и трещины во льду; они поднимались вверх, точно руки утопающего, изломанные судорогами.
Томительной скукой веет от реки: пустынная, прикрытая ноздреватой коростой, она лежит безотрадно прямою дорогой во мглистую область, откуда уныло и лениво дышит сырой, холодный ветер.
Староста Осип, чистенький и складный мужичок, с правильной серебряной бородкой, аккуратно завитой в мелкие кольца на розовых щеках и гибкой шее, всегда и всюду заметный, староста Осип покрикивает:
Шевелись поживей, курицыны дети!
И обращается ко мне, насмешливо внушая:
Наблюдающий, ты чего в небе ковыряешь тупым твоим носом? Ты для какого дела приставлен, спросить тебя? Ты от подрядчика, от Василь Сергеича? Стало быть подобат тебе наяривать нас работай живо, такой-сякой народ! Вот для какого подвигу ты налажен, а ты на свое дело моргаешь, дите мое, горький сухостой! Моргать тебе не положено, ты гляди в оба да покрикивай, коли тебя вроде десятника до нас приспособили ты командуй, кукушкино яичко!
Он снова кричит на ребят:
Не зевай! Лешие, надобно сегодня конец делу положить, али нет?
Сам он первейший лентяй артели. Превосходно знает свое дело, умеет работать ловко, споро, со вкусом и увлечением, но не любит утруждать себя и постоянно рассказывает волшебные истории. Как раз в разгар работы, когда люди вопьются в нее и работают молча, сосредоточенно, вдруг плененные желанием сделать всё ладно и гладко, Осип заводит журчащим голоском:
А вот, братцы мои, был случай
Две-три минуты люди как будто не слушают его, самозабвенно тешут, строгают, рубят, а мягонький тенорок мечтательно течет и вьется, опутывая, связывая внимание людей. Голубые ясные глаза Осипа сладко прищурены, он покручивает пальцами курчавую бородку и, чмокая от удовольствия, нижет слово за словом
Поймал он этого линя, положил в пещер, идет лесом думает: «А и будет же уха у меня» Только вдруг не знай откуда кричит голос женской, тонкой: «Елеся-а, Елеся-а»
Длинный костлявый мордвин Ленька, по прозвищу Народец, молодой парень с маленькими изумленными глазками, опустил топор и стоит, открыв рот.
А из пещера отвечают басищем, густо: «Зде-ся-а!..» И в тую самую минуту крышка с пещера хло-бысь, линь оттедова прыг и пошел, пошел назад, в омут свой
Старик-солдат Санявин, угрюмый пьяница, страдающий одышкой и давно чем-то обиженный на всю жизнь, хрипит:
Как это он, линь, пошел посуху, ежели он рыба?
А говорить рыбе назначено? ласковенько спрашивает
Осип.
Мокей Будырин, мужик серый, с собачьим лицом скулы и челюсти выдвинуты вперед, а лоб запрокинут, человек молчаливый и неприметный, не торопясь, выпускает через нос три любимые свои слова:
Это совсем верно
Каждый раз, когда рассказывают что-нибудь чудесное, страшное, грязное или злое, он негромко, но непоколебимо уверенно отзывается:
Это совсем верно
И словно трижды бьет меня в грудь жестким тяжелым кулаком.
Работа встала, потому что Яков Боев, косноязычный и кособокий, тоже хочет рассказать что-то рыбье и уже начал, но ему никто не верит, смеются над его измятою речью; он божится, ругается, сердито сует долотом в воздух и, захлебываясь злой слюною, кричит, на смех всем:
Один чего ни ври принимают, а как я вам правду, ржете, галманы, пострели вас в душу
Все бросили работу и шумят, размахивая пустыми руками; тогда Осип снимает шапку, обнажая благообразную серебряную голову, с плешью на темени, и строго кричит: