Пресвятая, пречистая, вздрагивая, вздыхала мать и перекатывала растрепанную голову по котомке с боку на бок.
И вдруг, тихо крикнув, умолкла, потом снова открылись эти донельзя прекрасные глаза святые глаза родительницы, синие, они смотрят в синее небо, в них горит и тает благодарная, радостная улыбка; подняв тяжелую руку, мать медленно крестит себя и ребенка
Слава те, пречистая матерь божия ох слава тебе Глаза угасли, провалились, она долго молчит, едва дыша, и вдруг деловито, отвердевшим голосом сказала:
Развяжи, паренек, котомку мою
Развязали, она взглянула на меня пристально, слабенько усмехнулась, как будто чуть заметно румянец блеснул на опавших щеках и потном лбу.
Отойди-ка
Ты очень-то не возись
Ну, ну отойди
Отошел недалеко в кусты. Сердце как будто устало, а в груди тихо поют какие-то славные птицы, и это вместе с немолчным плеском моря так хорошо, что можно бы слушать год
Где-то недалеко журчит ручей точно девушка рассказывает подруге о возлюбленном своем
Над кустами поднялась голова в желтом платке, уже повязанном, как надобно.
Эй, эй, это ты, брат, рано завозилась!
Придерживаясь рукою за ветку кустарника, она сидела, точно выпитая, без кровинки в сером лице, с огромными синими озерами на месте глаз, и умиленно шептала:
Гляди как спит
Спал он хорошо, но, на мой взгляд, ничем не лучше других детей, а если и была разница, так она падала на обстановку: он лежал на куче ярких осенних листьев, под кустом, какие не растут в Орловской губернии.
Ты бы, мать, легла
Не-е, сказала она, покачивая головою на развинченной шее, мне прибираться надобно да идти в энти самые
В Очемчиры?
Во-от! Наши-те, поди, сколько верст ушагали
Да разве ты можешь идти?
А богородица-то? Пособит
Ну, уж если она вместе с богородицей, надо молчать!
Она смотрит под куст на маленькое, недовольно надутое лицо, изливая из глаз теплые лучи ласкового света, облизывает губы и медленным движением руки поглаживает грудь.
Я развожу костер, прилаживаю камни, чтобы поставить чайник.
Сейчас я тебя, мать, чаем угощу
О? Напои-ка ссохлось все в грудях-то у меня
Что ж это земляки бросили тебя?
Они не бросили зачем! Я сама отстала, а они выпимши, ну и хорошо, а то как бы я распросталась при них-то
Взглянув на меня, она закрыла лицо локтем, потом, сплюнув кровью, стыдливо усмехнулась.
Первый у тебя?
Первенькой. А ты кто?
Вроде как бы человек
Конешно, человек! Женатый?
Не удостоился
Врешь?
Зачем?
Она опустила глаза, подумала:
А как же ты бабьи дела знаешь? Теперь совру. И я сказал:
Учился этому. Студент слыхала?
А как же! У нас у попа сын старшой студент тоже, на попа учится Вот и я из эдаких. Ну, пойду за водой Женщина наклонила голову к сыну, прислушалась дышит ли? потом поглядела в сторону моря.
Помыться бы мне, а вода незнакомая Что это за вода? И солена и горька
Вот ты ею и помойся здоровая вода!
Ой?
Верно. И теплей, чем в ручье, а ручьи здесь как лед
Тебе знать
Дремля, свесив голову на грудь, шагом проехал абхазец; маленькая лошадка, вся из сухожилий, прядая ушами, покосилась на нас круглым черным глазом фыркнула, всадник сторожко взметнул башкой, в мохнатой меховой шапке, тоже взглянул в нашу сторону и снова опустил голову.
Эки люди здесь несуразные да страховидные, тихо сказала орловка.
Я ушел. По камням прыгает, поет струя светлой и живой, как ртуть, воды, в ней весело кувыркаются осенние листья чудесно! Вымыл руки, лицо, набрал воды полный чайник, иду и вижу сквозь кусты женщина, беспокойно оглядываясь, ползает на коленях по земле, по камням.
Чего тебе?
Испугалась, посерела и прячет что-то под себя, я догадался.
Дай мне, я зарою
Ой, родимый! Как же? В предбаннике надо бы, под полом
Скоро ли здесь баню выстроят, подумай!
Шутишь ты, а я боюсь! Вдруг зверь съест а ведь место надобно земле отдать
Отвернулась в сторону и, подавая мне сырой, тяжелый узелок, тихо, стыдливо попросила:
Уж ты получше как, поглубже, Христа ради жалеючи сыночка мово, уж сделай поверней
Когда я воротился, то увидал, что она идет, шатаясь и вытянув вперед руку, от моря, юбка ее по пояс мокра, а лицо зарумянилось немножко и точно светится изнутри. Помог ей дойти до костра, удивленно думая:
«Эка силища звериная!»
Потом пили чай с медом, и она тихонько спрашивала меня:
Бросил ученье-то?
Бросил.
Пропился, что ли?
Окончательно пропился, мать!
Экой ты какой! А ведь я те помню, в Сухуме приметила, когда ты с начальником из-за харчей ругался; так тогда и подумалося мне видно, мол, пропойца, бесстрашный такой
И, вкусно облизывая языком мед на вспухших губах, все косилась синими глазами под куст, где спокойно спал новейший орловец.
Как-то он поживет? вздохнув, сказала она, оглядывая меня. Помог ты мне спасибо а хорошо ли это для него, и не знаю уж
Напилась чаю, поела, перекрестилась, и, пока я собирал свое хозяйство, она, сонно покачиваясь, дремала, думала о чем-то, глядя в землю снова выцветшими глазами. Потом стала подниматься.
Неужто идешь?
Иду.
Ой, мать, гляди!