Но сразу предупреждаю, незнакомец чуть склонил голову, всматриваясь в него пристальнее, не советую лгать.
Мирослав почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он сглотнул, лихорадочно пытаясь собрать мысли в порядок. Как сказать это? Как объяснить так, чтобы его не сочли сумасшедшим? Или, что хуже, врагом?
Я голос его дрогнул, и он прокашлялся, стараясь удержать его ровным. Я даже не знаю, как объяснить. Это звучит как полное безумие.
Он поднял взгляд и увидел, что незнакомец не отводит глаз.
Я не отсюда и не из этого времени.
В воздухе повисла напряжённая пауза. За окном где-то вдалеке раздался стук трамвая, детские голоса, смешивающиеся
с гудком завода. Где-то рядом, в соседнем дворе, скрипнула калитка, и кто-то тяжело шагнул по деревянному крыльцу. Всё это казалось таким обыденным, таким правильным и настоящим, что на мгновение у Мирослава закружилась голова от осознания того, что именно он здесь чужой, нарушивший естественный ход вещей.
Звучит и правда безумно, наконец, произнёс незнакомец, не меняя ни позы, ни выражения лица. Но твои глаза не похожи на глаза лжеца.
Он чуть кивнул, как будто решая что-то внутри себя.
Как тебя зовут?
Мирослав сглотнул, ощущая, как напряжение в груди сдавливает дыхание.
Мирослав. Мирослав Миргородский.
Незнакомец медленно повторил его имя, словно пробуя его на вкус, прикидывая, как оно звучит.
Мирослав
Он отошёл от стола, неторопливо подошёл к шкафу, достал из него тонкую папку с бумагами, но не открывал её, просто постучал пальцами по обложке, будто раздумывая.
Что ж, Мирослав, допустим, я тебе поверил.
Он снова взглянул на него, и теперь в его голосе звучало нечто похожее на осторожный интерес.
Но тогда объясни: откуда именно ты?
Мирослав вздохнул. Его плечи невольно поникли он знал, что отступать уже некуда.
Я из Москвы он сделал паузу, собираясь с духом, и наконец произнёс: Но из Москвы 2025 года.
Часы продолжали отбивать секунды. А потом наступила тишина, такая плотная, что Мирослав услышал собственное дыхание, будто оно принадлежало кому-то другому.
В комнате воцарилась тишина. Тонкая завеса света от настольной лампы с зелёным абажуром ложилась на бумаги, создавая причудливые тени, отчего буквы на заголовках газет казались будто живыми, мерцающими. Часы на стене ровно отсчитывали секунды, однако Мирославу казалось, что время застыло, растянув мгновение между его словами и реакцией сидящего напротив человека.
Сталин не спешил говорить. Его взгляд был направлен прямо на Мирослава, но он словно бы смотрел сквозь него, оценивая, взвешивая. Это было не просто молчание это был приговор, вынесенный не сразу, но неизбежный. Мирослав почувствовал, как по спине пробежал холодный пот, хотя в комнате было тепло. За окном трамвай медленно проехал по рельсам, за ним следом пошли рабочие, оживлённо обсуждая грядущий субботник.
Две тысячи двадцать пятый? наконец произнёс Сталин, медленно, словно пробуя каждое слово на вкус.
В его голосе не было ни насмешки, ни гнева. Только холодная, почти математическая сосредоточенность. Он слегка нахмурил брови, продолжая изучать собеседника с той педантичной точностью, с какой исследуют чертежи или карты перед принятием важного решения.
Ты понимаешь, что твои слова звучат как бред или провокация?
Мирослав кивнул, с трудом сглотнув. В этой комнате даже воздух казался тяжелее, будто его пропитывала напряжённая атмосфера размышлений, расчётов, выводов, которые этот человек делал мгновенно, без единой лишней эмоции на лице.
Понимаю, тихо ответил он. Я сам в это не могу поверить. Но это правда. Я не знаю, как попал сюда. Просто шёл по улице, и вдруг всё вокруг изменилось
Он замолчал, чувствуя, что его слова повисли в воздухе, не вызвав видимого эффекта. Сталин не шевелился. Только пальцы его руки слегка постукивали по столу, но это движение было скорее ритмичным, обдуманным, чем нервным.
Предположим, наконец прервал он паузу. Но тогда у тебя должны быть доказательства. Что-нибудь, что убедит меня.
Голос был ровным, без тени сомнения. Сталин не бросал слов на ветер. Он не верил в случайности и чудеса. Ему нужны были факты.
Мирослав замер. Внутри всё сжалось от осознания того, что он сейчас находится на тонкой грани. Один неверный шаг и его примут за безумца. Или хуже за врага.
Он медленно потянулся к карману, надеясь, что у него осталось хоть что-то из прошлого мира. Хоть одна зацепка. В этот момент за окном послышался детский смех соседские мальчишки играли в прятки возле лавочки, на которой лежала стопка свежих газет. В воздухе пахло хлебом из соседней булочной, а на подоконнике кто-то оставил стакан с горячим чаем, от которого поднимался слабый пар.
Но всё это было не его реальностью. И ему предстояло доказать, что он здесь случайно.
Мирослав ощутил, как холодеют пальцы, когда он сунул руку в карман, в отчаянной надежде найти хоть что-то, что могло бы подтвердить его слова. Его сердце билось с болезненной силой, словно загнанный зверь, и в этой абсолютной тишине, где каждое движение казалось громким, как выстрел, страх только усиливался.
Сталин ждал. Он не делал лишних движений, не торопил, но его присутствие давило, как тяжёлый груз. Его глаза тёмные, непроницаемые, живые