Эка важность! Русский человек только тем и хорош, что он сам о себе прескверного мнения. Важно то, что дважды два четыре, а остальное всё пустяки.
И природа пустяки? проговорил Аркадий, задумчиво глядя вдаль на пестрые поля, красиво и мягко освещенные уже невысоким солнцем.
И природа пустяки в том значении, в каком ты ее понимаешь. Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник.
Медлительные звуки виолончели долетели до них из дому в это самое мгновение. Кто-то играл с чувством, хотя и неопытною рукою «Ожидание» Шуберта , и медом разливалась по воздуху сладостная мелодия.
Это что? произнес с изумлением Базаров.
Это отец.
Твой отец играет на виолончели?
Да.
Да сколько твоему отцу лет?
Сорок четыре.
Базаров вдруг расхохотался.
Чему же ты смеешься?
Помилуй! в сорок четыре года человек, pater familias , вм уезде играет на виолончели!
Базаров продолжал хохотать; но Аркадий, как ни благоговел перед своим учителем, на этот раз даже не улыбнулся.
X
на него, пробегая мимо «перепелочкой»; Петр, человек до крайности самолюбивый и глупый, вечно с напряженными морщинами на лбу, человек, которого всё достоинство состояло в том, что он глядел учтиво, читал по складам и часто чистил щеточкой свой сюртучок, и тот ухмылялся и светлел, как только Базаров обращал на него внимание; дворовые мальчишки бегали за «дохтуром», как собачонки. Один старик Прокофьич не любил его, с угрюмым видом подавал ему за столом кушанья, называл его «живодером» и «прощелыгой» и уверял, что он с своими бакенбардами настоящая свинья в кусте. Прокофьич, по-своему, был аристократ не хуже Павла Петровича.
Наступили лучшие дни в году первые дни июня. Погода стояла прекрасная; правда, издали грозилась опять холера, но жителий губернии успели уже привыкнуть к ее посещениям. Базаров вставал очень рано и отправлялся версты за две, за три, не гулять он прогулок без цели терпеть не мог, а собирать травы, насекомых. Иногда он брал с собой Аркадия. На возвратном пути у них обыкновенно завязывался спор, и Аркадий обыкновенно оставался побежденным, хотя говорил больше своего товарища.
Однажды они как-то долго замешкались; Николай Петрович вышел к ним навстречу в сад и, поравнявшись с беседкой, вдруг услышал быстрые шаги и голоса обоих молодых людей. Они шли по ту сторону беседки и не могли его видеть.
Ты отца недостаточно знаешь, говорил Аркадий.
Николай Петрович притаился.
Твой отец добрый малый, промолвил Базаров, но он человек отставной, его песенка спета.
Николай Петрович приник ухом Аркадий ничего не отвечал.
«Отставной человек» постоял минуты две неподвижно и медленно поплелся домой.
Третьего дня, я смотрю, он Пушкина читает, продолжал между тем Базаров. Растолкуй ему, пожалуйста, что это никуда не годится. Ведь он не мальчик: пора бросить эту ерунду. И охота же быть романтиком в нынешнее время! Дай ему что-нибудь дельное почитать.
Что бы ему дать? спросил Аркадий.
Да, я думаю, Бюхнерово «Stoff und Kraft » на первый случай.
Я сам так думаю, заметил одобрительно Аркадий. «Stoff und Kraft» написано популярным языком
Вот как мы с тобой, говорил в тот же день после обеда Николай Петрович своему брату, сидя у него в кабинете: в отставные люди попали, песенка наша спета. Что ж? Может быть, Базаров и прав; но мне, признаюсь, одно больно: я надеялся именно теперь тесно и дружески сойтись с Аркадием, а выходит, что я остался назади, он ушел вперед, и понять мы друг друга не можем.
Да почему он ушел вперед? И чем он от нас так уж очень отличается? с нетерпением воскликнул Павел Петрович. Это всё ему в голову синьор этот вбил, нигилист этот. Ненавижу я этого лекаришку; по-моему, он просто шарлатан; я уверен, что со всеми своими лягушками он и в физике недалеко ушел.
Нет, брат, ты этого не говори: Базаров умен и знающ.
И самолюбие какое противное, перебил опять Павел Петрович.
Да, заметил Николай Петрович, он самолюбив. Но без этого, видно, нельзя; только вот чего я в толк не возьму. Кажется, я всё делаю, чтобы не отстать от века: крестьян устроил, ферму завел, так что даже меня во всей губернии краснымвеличают; читаю, учусь, вообще стараюсь стать в уровень с современными требованиями, а они говорят, что песенка моя спета. Да что, брат, я сам начинаю думать, что она точно спета.
Это почему?
А вот почему. Сегодня я сижу да читаю Пушкина помнится, «Цыгане» мне попались Вдруг Аркадий подходит ко мне и молча, с этаким ласковым сожалением на лице, тихонько, как у ребенка, отнял у меня книгу и положил передо мной другую, немецкую улыбнулся и ушел, и Пушкина унес.
Вот как! Какую же он книгу тебе дал?
Вот эту.
И Николай Петрович вынул из заднего кармана сюртука пресловутую брошюру Бюхнера, девятого издания.
Павел Петрович повертел ее в руках.
Гм! промычал он. Аркадий Николаевич заботится о твоем воспитании. Что ж, ты пробовал читать?
Пробовал.
Ну и что же?
Либо я глуп, либо это всё вздор. Должно быть, я глуп.
Да ты по-немецки не забыл? спросил Павел Петрович.
Я по-немецки