Тем более не нужно давать повода для всяких сплетен на ее счет.
Я совершенно с тобой согласна.
Мистер Стэнли взял у сестры письмо и некоторое время постоял задумавшись, держа его в руке.
Я бы все отдал, чтобы наша малютка Ви вышла замуж и была спокойна и счастлива.
На следующее утро, уходя из дому и торопясь на лондонский поезд, он как бы мимоходом отдал письмо горничной. Когда Анна-Вероника получила его, ей вдруг пришла в голову дикая и нелепая мысль, что в конверте таится какое-то предостережение.
Решение Анны-Вероники объясниться с отцом не так легко было осуществить.
Он возвращался из Сити обычно не раньше шести, и поэтому до обеда она поиграла в бадминтон с барышнями Уиджет. Атмосфера за столом не подходила для объяснений. Тетка была любезна и ласкова, хотя в ней чувствовалось затаенное беспокойство, и, словно за столом сидел гость, усердно рассказывала о том, как ужасно разрослись этим летом бархатцы в конце сада, они заглушили все мелкие, морозостойкие однолетние растения; отец же читал за столом газеты, делал вид, что чрезвычайно заинтересован ими.
Видимо, придется на будущий год бархатцы заменить чем-нибудь другим. Тетя Молли трижды повторила эту фразу. А заодно покончить и с маргаритками: они разрастаются в невозможном количестве.
Когда Веронике казалось, что настала подходящая минута попросить о разговоре, входила горничная Элизабет то с овощами, то еще с чем-нибудь. Обед кончился, и мистер Стэнли сначала притворился, что хочет еще покурить, а потом внезапно сорвался с места и ринулся наверх, к своей петрографии, и, когда Вероника постучала в запертую дверь, ответил:
Уходи, Ви! Я занят. И запустил гранильное колесо, которое громко зажужжало.
Утром, во время завтрака, тоже не представилось случая поговорить. Отец читал «Таймс» с необычным увлечением, а потом вдруг сообщил, что уезжает первым из двух поездов, которыми обычно отправлялся в город.
Я пойду с тобой на станцию, сказала Анна-Вероника, и тоже поеду этим поездом, мне все равно.
Но я побегу, ответил отец, взглянув на часы.
Я тоже побегу, заявила она.
Но они не побежали, а пошли очень быстрым шагом.
Так вот, папа начала было она, но у нее вдруг перехватило дыхание.
Если ты насчет бала, сказал он, то говорить не о чем. Вероника: я решил твердо.
Все мои друзья назовут меня дурой.
Тебе не следовало обещать, не посоветовавшись с тетей.
Я считала себя достаточно взрослой, выпалила она, не то смеясь, не то плача.
Отец перешел на рысь.
Я не желаю ни ссор, ни слез на улице, заявил он. Сейчас же прекрати! Если хочешь что-нибудь возразить, обратись к тете
Но послушай, папа!
Он решительно отмахнулся от нее «Таймсом».
Вопрос решен. Ты не пойдешь. Не пойдешь!
Да я насчет другого
Все равно. Здесь не место.
Тогда можно будет прийти к тебе в кабинет сегодня вечером, после обеда?
Я буду занят!
Но это очень важно. Если нельзя поговорить в другом месте. Я же хочу, чтобы ты понял меня.
Впереди них шел какой-то господин, которого они, шагая с такой быстротой, неизбежно должны были очень скоро обогнать. Это был Рэмедж, снимавший большой дом в конце улицы. Он недавно познакомился в поезде с мистером Стэнли и раза два-три оказал ему мелкие услуги. Он был маклером-аутсайдером и владельцем финансовой газеты. За последние годы он быстро пошел в гору, и мистер Стэнли в равной мере восхищался им и терпеть его не мог. Нельзя было допустить, чтобы Рэмедж услышал хотя бы отдельные слова или фразы. Поэтому мистер Стэнли замедлил шаг.
Ты не имеешь права так изводить меня, Вероника, сказал он. Какой смысл обсуждать то, что уже решено? Если тебе нужен совет, обратись к тете. Впрочем, если ты желаешь проверить свои взгляды
Так до вечера, папа!
Он сердито буркнул что-то, означавшее согласие, а в это время Рэмедж оглянулся, остановился и, учтиво поклонившись, стал ждать, пока они подойдут. Это был человек лет пятидесяти, широколицый, седоватый, бритый, с нервным ртом и выпуклыми черными глазами, которые сейчас внимательно разглядывали Анну-Веронику. Одет он был скорее так, как было принято одеваться в Вест-Энде, а не в Сити, и держался с подчеркнутой, изысканной вежливостью, которая почему-то смущала отца Анны-Вероники и неизменно вызывала в нем раздражение. В гольф он не играл, но ездил верхом, чему мистер Стэнли тоже не сочувствовал.
Какая духота на авеню из-за деревьев, сказал, когда они
зашагали дальше, мистер Стэнли, желая хоть чем-то объяснить свой недовольный и разгоряченный вид. Следовало бы весною обрубать сучья.
Мы можем не спешить, заметил Рэмедж. А мисс Стэнли едет с нами?
Я поеду вторым и пересяду в Уимблдоне.
Да мы все поедем вторым, заметил Рэмедж, если вы, конечно, не возражаете.
Мистеру Стэнли хотелось решительно запротестовать, но так как он сразу не мог придумать причины для отказа, он только пробурчал что-то, и они двинулись дальше.
Как здоровье миссис Рэмедж? осведомился он.
В общем, как обычно, ответил Рэмедж. Много лежать ведь тоже очень утомительно. Но, понимаете, ей нужно лежать.