Всего за 149 руб. Купить полную версию
Произнеся эти слова, он привстал.
Я готов, повторил он еще раз.
Я думал сказал я, удивленный свободой его движений, я думал, что вас заковали в цепи.
От волнения голос мой дрожал, и узник, по-видимому, не узнал меня. Он толкнул ногой какие-то железные обломки, и они зазвенели.
Вот мои цепи! Я их порвал.
Его голос, когда он произнес эти слова, прозвучал так, словно он хотел сказать: «Я не создан для цепей». Я продолжал:
Мне не сказали, что вам оставили собаку.
Я сам ее впустил.
Я удивлялся все больше. Дверь камеры была заперта снаружи тройным затвором. Отдушина была не шире шести дюймов и перегорожена двумя железными прутьями. Вероятно, разгадав мои мысли, он привстал, насколько ему позволил низкий свод камеры, без усилия вывернул громадную каменную плиту из-под отдушины и вытащил вделанные в нее железные прутья, открыв таким образом отверстие, в которое могли легко пройти два человека. Это отверстие выходило прямо на рощу из банановых и кокосовых пальм, покрывавшую холм, к которому примыкал форт.
Собака, увидев отверстие открытым, решила, что хозяин хочет, чтобы она вышла. Она встала, готовая выскочить, но, по его знаку, снова легла на прежнее место.
Я просто онемел от изумления. Вдруг солнечный луч осветил мое лицо. Узник разом выпрямился, точно он нечаянно наступил на змею, и ударился головой о каменный свод. Тысяча противоречивых чувств странное выражение ненависти, доброжелательства и горестного удивления быстро промелькнуло в его глазах. Но он скоро овладел собой; через минуту лицо его снова стало холодным и спокойным, и он равнодушно встретил мой взгляд. Теперь он смотрел на меня как на незнакомого человека.
Я могу прожить еще два дня без еды, сказал он.
Я вздрогнул от ужаса; тут только я заметил страшную худобу несчастного.
Он продолжал:
Моя собака ест только из моих рук; если б я не расширил отдушину, бедный Раск умер бы с голоду. Пусть уж лучше умру я, а не он, если мне все равно надо умереть.
Нет, вскричал я, нет, вы не умрете от голода!
Он не понял меня.
Конечно, сказал он с горькой улыбкой, я мог бы прожить еще два дня без еды; но я готов, господин офицер; пусть сегодня это еще лучше, чем завтра; только не обижайте Раска.
Тут я понял, что значили слова «я готов». Обвиненный в преступлении, которое карается смертью, он подумал, что я пришел за ним, чтобы вести его на казнь; и этот человек, обладавший огромной силой, имевший столько возможностей для побега, говорит спокойно и кротко пришедшему за ним мальчику: «Я готов!»
Не обижайте Раска! повторил он еще раз.
Тут я не выдержал.
Как, вскричал я, вы не только принимаете меня за своего палача, но сомневаетесь даже в моем сострадании к бедной, ни в чем неповинной собаке!
Он был тронут, голос его смягчился.
Белый, сказал он, протягивая мне руку, прости меня, я люблю свою собаку; а твои, прибавил он после короткого молчания, сделали мне так много зла.
Я обнял его, пожал ему руку и постарался его разубедить.
Разве вы меня не узнали? спросил я его.
Я знал, что ты белый, а для белых, даже самых добрых, черный так мало значит! К тому же ты тоже виноват передо мной.
В чем же? спросил я удивленный.
Разве ты не спас меня два раза от смерти?
Я улыбнулся, услышав его странное обвинение. Он заметил это и продолжал с горечью:
Да, я могу сердиться на тебя за это. Ты спас меня от крокодила и от плантатора; и, что еще хуже, ты отнял у меня право ненавидеть тебя. Я так несчастлив!
Странность его мыслей и выражений уже почти не удивляла меня. Она как-то соответствовала всему его облику.
Вы сделали для меня гораздо больше, чем я для вас, ответил я ему. Вы спасли жизнь моей невесты, Мари.
Он вздрогнул, как от электрического тока.
Мария! сказал он сдавленным голосом; голова его опустилась на судорожно сжавшиеся руки, широкая грудь вздымалась от тяжких вздохов.
Признаюсь, уснувшие было