Кормилица наша, Москва-река говорит Горкин ласково, зачерпывая пригоршней, всю-то исплавали с папашенькой. И под Звенигородом, и под Можайском самая сторона лесная, медведи попадаются. И до Коломны спускались. И плоты с барками гоняли сводили рощи, и сколько разов тонули всего видано. Подрастешь вот погоним с тобой плоты
Дышит будто Москва-река, качаются наши лодочки Стрела, Ласточка, Юла, Рыбка поплескивает об них, бабы белье полощут. Светится под водой, будто серебрецо, раковинка-речнушка. Говорят, живая к берегу не подходит, а как отживет обязательно ее выплеснет. Живет на самой на глыби где-то.
Про это хорошо Денис знает. Ну-ка, Денис, скажи.
Я мырять хорошо умею, говорит Денис, присаживаясь с нами; смолой от него пахнет и водочкой, а лицо у него коричневое, как кожа, и все-таки он такой красивый, быстрые у него глаза, мне нравится. В самую глыбь мырял. Речнушек энтих и все-то дышут! Так вот а-а-а-а крышечки подымают. И раки по ним ходят, усатые будто мужья у них. И рыбка, понятно, всякая. А я утопленницу искал портнишечка с Бабьего Городка купалась, там вон насупротив Хамовников, вон пожарная каланча где глыбко тама, дна не достать. Мырнул и вижу зеленым-зеленый свет! И лежит, стало-ть, на зеленом на песочке белое тело ну, белым-то белое-разбелое как живая, вся в своем образе природном, спит будто. А вкруг ее все речнушки эти, дышут крышечки подымают. Ну, до чего ж хорошо! Будто рады, песни ей будто свои поют, крылышками махают. Обрадовался я ей как родной сестрице, под плечико ее прихватил, вымахнул ну, вовсе другая уж, на живом свету, синяя-рассиняя, утопленное тело. Там все другое, свое. Я реку знаю, там у нихсвои разговоры. Верно, выплескивает речнушку, как отживет как мы все равно своих хороним. А онивыплёскивают.
Серебрится Москва-река, молчит. Что у ней там, на глыби? И что за Кудрявыми Воробьевыми Горами? Поехать бы с Горкиным и Денисом на Стреле, далеко-далеко, в лесную сторону, на самый-то конец Москва-реки! Все бы узнали, все разговоры ихние, и чего никто не знает.
А еще чего хорошенького скажи.
Я все на реке, много знаю. Как человеку утонуть, дня за три еще раки наваливаются. Намедни у нас писарь с первоградской больницы утоп, так за три дня рака на-вали-лось на огонек, ночью наползли весь
песок черным-черный! Я сот пять насбирал, на пять целкачей в трактир продал, к пиву их подают. Вода свое знает. А речнушки эти у них своя примета. К холодам и не понять, куда денутся! Опущусь где мои речнушки? Ни разъединой. А вода непогоду чует мутнеть за неделю еще начнет, и рыба шабаш, брать бросает, уклейка балует только. Там у них свой порядок.
Рассказывает нам, и все на портомойню глядит, за выручкой следит? У него сторожка на берегу, удочки, наметки, верши всякая снасть. И рыба всегда живая, на дне, в садочке живорыбном. Глаша с Машей белье полощут и все хохочут. Ноги у них белые-белые, «чисто молошные», говорит Денис.
На белой булочке все, балованные. А что, Михайла Панкратыч, с конторщиком-то у Маши не вышло дело?
А тебе какая забота? Ну, не вышло пять сот приданого желает.
Пя-ать со-от? А сопляк сам. За меня бы пошла в шелках бы ее водил, а не то что пя-ать со-от!..
Припас шелки-то?..
Дело наживное это шелки. На одном раке могу любое платьице коль задастся
А коли не задастся? На водочку-то у те задастся
Водочку мы тогда по боку Поговорили бы, Михал Панкратыч крестный ей. Летось намекал ей и пить брошу ну, рыбку ловить бросить не могу, все-то меня корит «шут речной, бродяга» это что на речке ночую карактер мой такой, не могу. А так остепенюсь, зарок дам глядит на меня Денис, ковыряет в песочке палочкой. Это она выпимши меня видала, пошумел я А я брошу поговорите, Михал Панкратыч.
Мне жалко Дениса: смирный он такой стал, виноватый будто. И говорю:
Поговори, голубчик Горкин!
Горкин не отвечает, бородку потягивает только.
Как остепенюсь, папашенька мне обещали к Яузскому мосту взять, там больше лодочек, доходишка от гуляющих больше набежит поговорили бы, Михал Панкратыч
Уж к тридцати тебе скоро, постепенней бы каку приглядел, а не верткую. Маша хорошая наша, худого не скажу, да набалована она, с ней те трудно будет. И непоседа ты
Я потишей буду, Михал Панкратыч вздыхает Денис.
Поговори, Горкин, прошу его. Они будут в домике жить, у них детки разведутся и мы в гости будем к ним приезжать
Денис схватывает меня, колет усами щечку.
Пойдем, покажу тебе, кто у меня живет-то!..
Он входит со мной в Москва-реку, идет в воде по колена. У большого камня, который называется «валун-камень», он останавливается и шепчет:
Гляди в воду, сейчас отмутится
Белый песочек видно, и вот длинные, черные прутики шевелятся под камнем что такое?!.
Не желаешь вылазить ладно.
Он нашаривает под камнем, посадив меня на плечо, и достает огромного рака, черным-то черного, не видано никогда.
Это старшой у них, никогда его не беспокою, давно тут проживает. Такая у меня примета: уйдет мой рак и мне нечего тут жить-ждать не выходит мне счастья, значит. А покуда гожу, может, и сладится мое дело.
И сажает рака под «валун-камень». Я слышу знакомую песенку, поет Маша тоненьким голоском: