И. С. Шмелев На Москва-реке
Папашенька обещался на то лето в Воронцове дачу нанять, там и ягода всякая, и грибов что и карасики в прудах, приеду к тебе карасиков обучу ловить. Да чего нам с тобой на дачу, у нас Москва-река под рукой. Выпадет денёк потеплей, мы с тобой и закатимся погулять, белье вот повезут полоскать. Харчиков захватим, на травке посидим-закусим, цветочков-желтиков насбираем, свербички пожуем и рыбки живой прихватим у Дениса, у него всегда в садке держится про запас.
И вот, выдался денек жаркий-жаркий, ни облачка на небе. Вот бы на Москва-реку-то! А сестрица Соня, как на грех, басню задала выучить. Я у ней большую коробку с бисером рассыпал. Заставила меня до единой-то бисеринки все пособрать да еще «Волка и Кота» выучить, большущую! пустяки, я ее за час выучил отлично. Софочка даже не поверила «врешь, врешь!» я ей и ответил, без запинки а она «врешь, врешь! ты ее раньше, должно быть, знал!» и опять за свое «изволь все, до бисеринки!». Хотел половой щеткой, сразу, а она учительница какая! «Нет, с пылью мне не нужно, а ты мне все по бисеринке соберешь, учись терпению!..» И вдруг
Собирайся, милок, на дачу с тобой едем! кричит под окном детской Горкин и велит Антипушке запрягать Смолу, Кривая наша чего-то захромала, ноги у ней заплыли, от старости, пожалуй.
Я знаю, что это не «на дачу», а на Москва-реку, полоскать белье. Бисер еще не собран, но Горкин уже отпросил меня. Сонечка говорит «ну, уж беги, лентяюшка, бей баклуши». Лето у всех, а меня мучают, все каким-то экзаменом стращают, а до него еще года два, за два-то года все и помереть успеют, Горкин говорит.
Под навесом запрягают старика Смолу. Жалко старика, из уважения только держим. Ноги у него в наплывах, но до Москва-реки нас дотащит. Все-таки животное существо, жалко татарину под нож отдать, и все-таки заслуженный, сколько всякого матерьяльцу перевозил на стройки, и в Писании сказано скота миловать. А на Москва-реке теперь живая дача, воздух привольный, легкий, ни грохоту, ни пыли, гуляй-лежи на травке, и огонек можно разложить, бутошники не загрозятся.
Горкин в майской поддевочке, кричит молодцам выносить белье. Я бегу к Марьюшке. Она говорит «будя с тебя, Панкратыч хлеба краюху взял, и луку зеленого, и кваску какие еще тебе разносолы, Петровки нонче!» и дает пирожка с морковью, из печи только. Едут с нами горничная Маша, крестница Горкина, и белошвейка Глаша, со двора, такие-то болтушки, женихи только в голове, с ними нам не компания, пусть их свое стрекочут. Сидим с Горкиным впереди, правим, со Смолой умеючи тоже надо. Можно и без пальтишки, теплынь, и Москва-река теперь согрелась, июнь-месяц. По улице сапожники-мальчишки в окошки глядят, завидуют. Невеселая жизнь сапожницкая, плотничья наша куда лучше! Как можно плотник и купальни ставит, и дачи строит, при живом дереве всегда, на воле, и сравнения никакого нет. А струмент взять: пила, топорик, струбцинка и рубанки тебе, и фуганки, и шерщебель не сравнять никак. Сапожник на «липке» весь век живет, а плотник вольная птица: нонче он тут, а завтра под Коломну ушел и со всяким народом сходишься, как можно! А то старинные хоромы ломать в именьях чего только не увидишь, не услышишь!..
Ехать недалеко. Сворачиваем налево вниз, на Крымок, мимо наших бань, по Крымскому Валу, а вон уж и мост синеет, сквозной, железный, а тут и портомойни. Слева, за глухим забором, огромный Мещанский Сад: тянет прохладой, травкой, березой, ветлами воздух какой-то легкий, птички поют, выводят свои коленца: зяблики, щеголки, чижи фити-фити-фью-у чулки-чулки-паголенки! Кукушка вот только не кукует. По зорькам и соловьи поют, а кукушка статья особая. Годов тому двадцать и кукушки тут куковали, а теперь беспокойно, к Воробьевке уж стали подаваться.
Тут кукушке не удержаться, говорит Горкин, нелюдимая она птица, карактерная. У каждой птицы свое обычье. Малиновка вот, самая наша, плотницкая, стук любит и пилу-рубанок тонкую стружку в гнездо таскает. И скворец, вовсе дворовый. Дрозд? Какой дроздок черный, березовик, не любит шуму. Его слушать ступай к Нескушному, березы любит.
Чего только не знает Горкин! Человек старинный, заповедный.
Едем высоко, по валу. По обе стороны, внизу, зеленые огороды, конца не видно, направо наша водокачка, воду дает с Москва-реки. Ночью тут жу-уть, глухой-то глухой пустырь.
Застраивается помаленьку, теперь не особо страшно. А вот кукушки когда водились, тут к ночи и не ходи!
А что разденут?..
Это что разденут а то душегубы под мостом водились, чего только тут не было! Вон, будка у моста, Васильев-бутошник там живет. Он человек законный, а вот, годов двадцать тому, Зубарев тут жил-сторожил. Вот и приехали. Погоди ты, про Зубарева распорядиться надо.
Смола рад: травку увидал, скатывает весело под горку. Портомойщик Денис, ловкий солдат, сбрасывает корзины, стаскивает и Машу с Глашей, а они, непутевые, визжат, известно, городские, набалованные. Ну, они своим делом займутся, а мы своим. Река раздолье, вольной водицей пахнет, и рыбкой пахнет, и смолой от лодок, и белым песочком, москворецким. Налево веселая даль, зеленая, Нескучный, Воробьевка. Москва-река вся горит на солнце, колко глазам от ряби, защуришься и нюхаешь, и дышишь, всеми-то струйками; и желтиками, и травкой, и свербикой со щавельком, и мокрыми плотами-смолкой, и бельецом, и согревшимся бережком-песочком, и лодками всем раздольем. До того хорошо, не знаешь, что и делать. С Москвой-рекой поздороваться! Сидим на корточках с Горкиным, мочим голову.