За 15 лет стабильности, организованной российской элитой под председательством Владимира Путина, эти люди показали себя вполне мирными обывателями, специализирующимися на перераспределении нефтяных доходов в рамках организованного Западом разделения труда.
Шипеть и огрызаться на Запад они начали лишь тогда, когда под влиянием кризиса элиты Евросоюза и Соединённых Штатов попытались изменить правила игры, перераспределив ресурсы и сферы влияния в свою пользу. Сопротивляются российские элиты нехотя, через силу, но им просто необходимо это делать даже если они готовы капитулировать, требуется изобразить хоть какую-то готовность к борьбе, чтобы выторговать себе почётные условия сдачи, а заодно успокоить общественное мнение.
Только вот вопрос, получат ли они возможность почётной капитуляции? Если Путина и надо сравнивать с кем-то из персонажей 1930-х годов, то не с Гитлером, а с британским премьером Чемберленом, прославившимся позорным мюнхенским компромиссом с нацистской Германией. И сходство тут не исчерпывается общими политическими принципами стремлением к компромиссу, готовностью к уступкам, колебаниями и нежеланием бороться всерьёз при способности периодически изображать готовность к борьбе (напомним, что непосредственно перед Мюнхеном лидеры британской внешней политики грозно заявляли о намерении защищать подвергшуюся немецкой
Политэкономия украинского кризиса
Борис КагарлицкийЛевые экономисты уже давно смеются над либеральными коллегами, которые каждый раз после провала очередной «реформы», неизменно заявляют, что вся проблема была исключительно в её недостаточном радикализме, после чего требуют более энергичного продолжения того самого курса, который уже привёл к кризису. Разумеется, подобный взгляд на жизнь свидетельствует об определённой аберрации сознания или о крайне высоком уровне идеологической паранойи. Но не только. У него есть и своя объективная логика.
Выдающийся американский марксист Дэвид Харви определил динамику неолиберализма как spacial fix . Противоречия системы, неразрешимые в каждой конкретной точке экономического пространства, временно преодолеваются за счёт постоянного расширения самого этого пространства, за счёт вовлечения в него новых ресурсов, новых рынков, а главное новых масс наёмных работников, каждый раз всё более дешёвых. Таким образом неолиберальный капитализм, фактически блокировавший механизмы повышения эффективности за счёт развития общественного сектора, инвестиций в науку и образование, внедрения трудосберегающих технологий и за счёт перераспределения ресурсов (что характеризовало модель кейнсианской «смешанной экономики») постоянно вынужден был открывать для себя новые границы. По той же причине процесс либерализации рынков и приватизации в принципе не может иметь никаких пределов, его результаты на каждом данном этапе неминуемо оказываются «недостаточными». Зафиксировать и стабилизировать их невозможно, точно так же, как невозможно удержать в равновесии остановленный велосипед. Противоречия тут же начинают разрывать систему.
При этом сама по себе постоянная экспансия на определённом этапе создаёт на периферии системы новые зоны экономического развития, где начинается бурный рост производств, ориентированного сразу на мировой рынок. Результаты этого роста вполне обоснованно могут быть предъявлены как «истории успеха» неолиберальной экономики. Проблема лишь в том, что подобная экспансия, не будучи связанной с расширением внутреннего рынка, довольно быстро исчерпывает свои возможности. Разумеется, рост экспорта приводит к притоку средств в страну, что косвенно отражается и на внутреннем рынке. Но тут неолиберальная модель опять вступает в противоречие сама с собой: если приток средств ведёт к росту заработной платы, то расширение внутреннего спроса сопровождается снижением конкурентоспособности дорожающего экспорта. Если же заработную плату и доходы населения удаётся удерживать на нищенском уровне (чтобы жители страны ни в коем случае не могли бы пользоваться плодами экономического роста), то через какое-то время сам рост прекращается рынки исчерпываются. Ведь в конечном счёте мировой рынок всё-таки опирается на совокупность национальных рынков и существовать без них не может.
В результате за каждой волной территориальной экспансии следует новая, которая в значительной
мере «смывает» результаты предыдущей так Южная Европа, ставшая зоной экспансии в начале 1980-х годов, испытала трудности из-за перемещения производства в Восточную Европу, Латинскую Америку и Северную Африку. «Освоение» международным капиталом стран Восточной Европы стало важным фактором в преодолении экономического спада 19901991 годов, причём речь шла не только о формировании новых рынков, но и о прямом разграблении ресурсов (начиная от примитивного вывода денег, заканчивая использованием технологического и научного потенциала этих стран, который почти даром доставался победителям в холодной войне). Позднее подъём индустрии в странах Азии нанёс удар по новым экспортным отраслям, начавшим развиваться в Латинской Америке и Северной Африке. А спустя полтора десятка лет рывок Китая в свою очередь ослабил экономический рост и привёл к кризису в Восточной Азии. Учитывая не только дешевизну рабочей силы, но и беспрецедентные масштабы китайской экономики, можно с уверенностью утверждать, что Китай оказался для неолиберализма своего рода «последней границей», преодолеть которую уже невозможно без качественных изменений в самой системе. Однако именно этих изменений и стремятся любой ценой избежать правящие круги Запада и их союзники в остальной части мира.