Единственный выход в подобной ситуации состоит в том, чтобы силовым образом «взломать»
уже существующие рынки и насильственно реконструировать их для резкого снижения стоимости рабочей силы и извлечения ресурсов, которые по тем или иным причинам оставались недоступными. Это похоже на возвращение горняков в заброшенную шахту, основные ресурсы из которой давно уже извлечены. Уровень эксплуатации при этом повышается не только до предельного, но и выходит за пределы, минимально необходимые для воспроизводства рабочей силы, общества и природной среды. Иными словами, начинается их разрушение.
Капитал насильственно разрушает уже то самое разделение труда, которое им же было создано, уничтожает сложившиеся рынки, чтобы на их месте создать новые, более дешёвые, переводит страны со средним уровнем достатка населения обратно в разряд бедных, возвращает государства полупериферии назад на периферию. Собственно, именно в этом состоит задача политики жёсткой экономии, проводившейся в Испании, Португалии и Греции с катастрофическими для этих стран последствиями. Новая волна наступления капитала фактически повторяет географию предыдущих, начинаясь оттуда же, откуда начался весь цикл территориальной экспансии, с той лишь разницей, что на сей раз капиталу необходимо уничтожить или свести к минимуму свои собственные предшествующие достижения. Если в первый раз можно было говорить о диалектическом процессе «творческого разрушения», когда позитивные и негативные стороны экспансии были тесно переплетены друг с другом, то на сей раз речь идёт именно о разрушении как таковом, о чистом регрессе, после которого пострадавшим регионам не остаётся ничего иного, кроме как начинать с «чистого листа», не поднимаясь на новый уровень развития, а лишь постепенно восстанавливая то, что было уничтожено.
Беда в том, что повторение этого пути связано не только с экономическими и социальными катастрофами, но и с институциональными и политическими препятствиями. Мало того, что страны Южной Европы, где начался очередной цикл «жёсткой экономии», являются демократиями, а следовательно, их население имеет возможность защищаться, в том числе и выбирая себе правительство, противодействующее политике неолиберальных структур Европейского Союза, но, что ещё хуже, они давно уже сами интегрированы в зону евро. Разрушение их экономик не может не сказаться на состоянии единой валюты и создаёт проблемы для финансового капитала и правящих кругов ЕС.
На этом фоне Украина с европейскими амбициями её господствующего класса и националистической интеллигенции оказалась, по сути, идеальным объектом для нового неолиберального эксперимента, идеальной зоной для «экспансии разрушения». С одной стороны, Украина давно стала частью неолиберальной мировой системы, вписалась в глобальное разделение труда и рынок. С другой стороны, реальная интеграция украинской экономики в структуры ЕС была весьма слаба, демократические институты не слишком развиты, а население не имело опыта гражданской самоорганизации (многочисленные Майданы, организовывавшиеся одной группой коррумпированных политиков для борьбы с другой такой же группой, были чем угодно, только не гражданской мобилизацией).
Соответственно осознание людьми своих непосредственных классовых интересов оставалось на крайне низком уровне, ниже даже, чем в России, переживший опыт массовых стихийных протестов 2005 года.
Всё это сделало Украину зависимой от Запада, но отнюдь не делает Запад симметрично зависимым от неё хотя бы в той форме, как это имеет место в случае Греции. Навязывая Украине кабальное соглашение об ассоциации, не только разрушающее остатки её промышленности, но, что принципиально важно, лишающее её возможности самостоятельного промышленного развития в ближайшем будущем, неолиберальные элиты Евросоюза диктовали стране переход от периферийного развития к колониальному.
Реальная проблема состоит не в том, что правящие круги Европейского Союза проводят такую политику по отношению к Украине и даже не в том, что значительная часть украинских элит с энтузиазмом поддержала её, хотя прекрасно понимала разрушительность последствий данного курса, о чём свидетельствует стремление новых властей Киева после февраля 2014 года отложить введение в жизнь экономических договорённостей. Куда важнее понять, почему на Украине, в отличие от Греции или Испании, курс на уничтожение национальной экономики смог получить поддержку значительной части общества при равнодушном безразличии другой части.
Многие аналитики совершенно справедливо подчёркивали, что развернувшаяся в 2014 году война между сторонниками «единой Украины» и донецкими повстанцами, равно как и националистическая истерия по поводу «российской
не опирающаяся на интерес, каждый раз оказывается посрамлённой.
С точки зрения психологии, истерия не может продолжаться долго, она неминуемо заканчивается депрессией. С точки зрения деловой логики, решения, принимаемые в состоянии истерии, неминуемо оказываются неадекватными, приводя к плачевным и катастрофическим последствиям. Представление о всемогуществе пропаганды, типичное для многих российских интеллектуалов, отражает лишь их слабую связь с реальностью и недостаточное знакомство с историей. Даже в нацистской Германии приступы массовой истерии тщательно дозировались и контролировались (что именно и предопределяло реальную эффективность пропагандистской машины Геббельса). Они были строго подчинены задачам мобилизации ресурсов и коллективной воли на решение очень конкретных, рационально сформулированных задач. В нацистской Германии была дисциплинированная и надёжно работавшая государственная бюрократия, эффективно организованная и сохранявшая даже определённую профессиональную автономию армия. Военно-политический аппарат Рейха работал как часы и начал разваливаться лишь в последние дни апреля 1945 года, когда до капитуляции оставалось менее двух недель!