Ничего, подыщут ему работу. Будет каждое утро получать расписание на лапу, отшучиваюсь я, но мысленно включаю кота в список условий. Ради Прим.
Койн, Плутарх и их подручные уже в сборе. При виде Гейла некоторые поднимают брови, но прогнать его никто не решается. В голове у меня начинает все путаться, поэтому я сразу прошу лист бумаги и карандаш. Моя нечаянная деловитость явно застает присутствующих врасплох, несколько человек озадаченно переглядываются. Вероятно, для меня готовилась какая-нибудь особенно проникновенная лекция. Вместо этого Койн собственноручно подает мне писчие принадлежности, и все молча ждут, пока я усаживаюсь за стол и корябаю свой список.
Лютик. Охота. Прощение Пита. Публичное заявление.
Ну, все? Второго шанса, возможно, не будет. Думай. Что еще тебе нужно?
За плечом стоит Гейл. Я чувствую его присутствие. «Гейл », пишу я. Без него я не справлюсь.
Голова начинает болеть, мысли скачут. Я закрываю глаза и проговариваю про себя:
Меня зовут Китнисс Эвердин. Мне семнадцать лет. Мой дом в Двенадцатом дистрикте. Я участвовала в Голодных играх. Сбежала. Капитолий меня ненавидит. Пит в плену. Он жив. Он предатель, но он жив. Я должна его спасти
Список Я так мало написала. Нужно думать шире, смотреть дальше своего носа. Сейчас я для них имею огромное значение, но так будет не всегда. Попросить что-нибудь еще? Для семьи? Для горстки выживших из моего дистрикта? Я все еще чувствую пепел мертвецов на своей коже. Удар ноги о череп. Запах крови и роз.
Карандаш двигается сам по себе. Открываю глаза и вижу пляшущие буквы. Я УБЬЮ СНОУ. Если его захватят в плен, я хочу, чтоб мне предоставили такое право.
Плутарх вежливо кашляет.
Ну как, готово?
Поднимаю голову и вижу часы. Я сижу уже двадцать минут! Не у одного Финника проблемы с концентрацией.
Да, говорю я. Голос звучит хрипло, и я откашливаюсь. Да, я согласна. Я буду вашей Сойкой.
Вокруг слышатся вздохи облегчения, взаимные поздравления и похлопывания по плечам. Только Койн все такая же невозмутимая. Будто ничего другого и не ожидала.
Но у меня несколько условий. Я разглаживаю листок и начинаю: Моей семье будет позволено оставить кота.
Даже такая невинная просьба вызывает спор. Капитолийцы не видят тут ничего особенного в самом деле, почему бы нам не держать домашнее животное? зато местные сразу находят массу невероятных трудностей. В конце концов нас решают переселить в отсек на верхнем уровне, где есть роскошное окно, на целых восемь дюймов выступающее над поверхностью земли. Лютик сможет выходить, когда захочет, и делать свои дела. Еду будет добывать себе сам. Не вернется до комендантского часа останется на улице. При малейшей угрозе безопасности его застрелят.
Не так уж плохо. Вряд ли ему много лучше жилось в Двенадцатом, когда там никого не осталось. Только что застрелить было некому. А если сильно отощает, уж требухи я ему как-нибудь раздобуду конечно, если будет принято мое следующее условие.
Я хочу охотиться. С Гейлом. В лесу, говорю я, и в зале повисает тишина.
Мы не станем далеко уходить. Луки у нас свои. А мясо будем отдавать на кухню, добавляет Гейл.
Быстро продолжаю, прежде чем кто-то скажет «нет»:
Я я тут задыхаюсь Сижу взаперти, как Мне бы сразу стало лучше, если бы я могла охотиться.
Плутарх излагает свои возражения всевозможные опасности, риск травмы, дополнительные меры защиты, но Койн его прерывает.
Нет. Пусть охотятся. Два часа в день за счет учебных занятий. Радиус четверть мили. С рациями и маячками на ногах. Что еще?
Бросаю взгляд на листок.
Гейл. Нужно, чтобы он был со мной.
В каком смысле? Присутствовал на съемках? Снимался вместе с тобой? Выступил в качестве твоего нового возлюбленного?
Вопрос был задан совершенно по-деловому, без тени язвительности, но я чуть не задохнулась от возмущения.
Что?!
Думаю, с любовными отношениями пусть все остается, как есть, говорит Плутарх. Зрителям может не понравиться, если Китнисс слишком быстро отвернется от Пита. Тем более что она якобы ждет от него ребенка.
Согласна. На экране Гейл может изображать соратника. Так подойдет?
Я молча таращусь на Койн. Та нетерпеливо повторяет:
По этому пункту? Все устраивает?
Мы можем представить его твоим кузеном, замечает Фульвия.
Мы не родственники, произносим мы с Гейлом одновременно.
Да, но для выступлений так, пожалуй, действительно лучше, говорит Плутарх. Чтобы не было лишних вопросов. В остальное время он может быть кем угодно. Еще условия будут?
Разговор совершенно выбил меня из колеи. Послушать их, выходит, будто мы с Гейлом любовники, на Пита мне наплевать, и вообще все было притворством. Мои щеки пылают. Неужели они всерьез считают, будто я в такой ситуации размышляю, кого лучше выставить своим любовником? Да за кого они меня принимают?! От злости мне даже не надо собираться с духом перед самым большим требованием:
После войны, если мы победим, я хочу, чтобы Пита помиловали.
Мертвая тишина. Я чувствую, как напрягся Гейл. Наверно, надо было сказать ему раньше, но я не знала, как он отреагирует. Потому что речь идет о Пите.