Странно слышать это, задумчиво сказал В. Г.
Потом он сам начал рассказывать о своих беседах с мужиками Лукоянова, сектантами Керженца, великолепно, с тонким, цепким юмором, подчеркивая в речах собеседников забавное сочетание невежества и хитрости, ловко отмечая здравый смысл мужика и его осторожное недоверие к чужому человеку.
Я иногда думаю, что нигде в мире нет такой разнообразной духовной жизни, как у нас на Руси. Но если это и не так, то во всяком случае характеры думающих и верующих людей бесконечно и несоединимо разнообразны у нас.
Он веско заговорил о необходимости внимательного изучения духовной жизни деревни.
Этого не исчерпывает этнография, нужно подойти как-то иначе, ближе, глубже. Деревня почва, на которой мы все растем и много чертополоха, много бесполезных сорных трав. Сеять «разумное, доброе, вечное» на этой почве надо так же осторожно, как и энергично. Вот я, летом, беседовал с молодым человеком, весьма неглупым, но он серьезно убеждал меня, что деревенское кулачество прогрессивное явление, потому что, видите ли, кулаки накопляют капитал, а Россия обязана стать капиталистической страной. Если такой пропагандист попадет в деревню
Он засмеялся.
Провожая меня, он снова пожелал мне успеха.
Так вы думаете я могу писать? спросил я.
Конечно! воскликнул он несколько удивленно. Ведь вы уже пишете, печатаетесь, чего же? Захотите посоветоваться несите рукописи, потолкуем
Я вышел от него в бодром настроении человека, который, после жаркого дня и великой усталости, выкупался в прохладной воде лесной речки.
В. Г. Короленко вызвал у меня крепкое чувство уважения, но почему-то я не ощутил к писателю симпатии, и это огорчило меня. Вероятно, это случилось потому, что в ту пору учителя и наставники уже несколько тяготили меня, мне очень хотелось отдохнуть от них, поговорить с хорошим человеком дружески просто, не стесняясь ни с чем, о том, что беспощадно волновало меня. А когда я приносил материал моих впечатлений учителям, они кроили и сшивали его сообразно моде и традициям тех политико-философских форм, закройщиками и портными которых они являлись. Я чувствовал, что они совершенно искренно не могут шить и кроить иначе, но я видел, что они портят мой материал.
Недели через две, я принес Короленко рукописи сказки «О рыбаке и фее» и рассказа «Старуха Изергиль», только что написанного мною. В. Г. не было дома, я оставил рукописи и на другой же день получил от него записку:
«Приходите вечером поговорить. Вл. Кор.».
Он встретил меня на лестнице с топором в руке.
Не думайте, что это мое орудие критики, сказал он, потрясая топором, нет, это я полки в чулане устраивал. Но некоторое усекновение главы ожидает вас
Лицо его добродушно сияло, глаза весело смеялись и, как от хорошей, здоровой русской бабы, от него пахло свеже выпеченным хлебом.
Всю ночь писал, а после обеда уснул, проснулся чувствую: надо повозиться!
Он был непохож на человека, которого я видел две недели тому назад; я совершенно не чувствовал в нем наставника и учителя; передо мной был хороший человек, дружески внимательно настроенный ко всему миру.
Ну-с, начал он, взяв со стола мои рукописи и хлопая ими по колену своему, прочитал я вашу сказку. Если бы это написала барышня, слишком много прочитавшая стихов Мюссе, да еще в переводе нашей милой старушки Мысовской, я бы сказал барышне: недурно, а все-таки выходите замуж. Но для такого свирепого верзилы, как вы, писать нежные стишки, это почти гнусно, во всяком случае преступно. Когда это вы разразились?
Еще в Тифлисе
То-то! У вас тут сквозит пессимизм. Имейте в виду: пессимистическое отношение к любви болезнь возраста, это теория наиболее противоречивая практике, чем все иные теории. Знаем мы вас, пессимистов, слышали о вас кое-что!
Он лукаво подмигнул мне, засмеялся и продолжал серьезно:
Из этой панихиды можно напечатать только стихи, они оригинальны, это я вам напечатаю. «Старуха»
написана лучше, серьезнее, но все-таки и снова аллегория. Не доведут они вас до добра. Вы в тюрьме сидели? Ну, и еще сядете!
Он задумался, перелистывая рукопись:
Странная какая-то вещь! Это романтизм, а он давно скончался. Очень сомневаюсь, что сей Лазарь достоин воскресенья. Мне кажется, вы поете не своим голосом. Реалист вы, а не романтик, реалист. В частности, там есть одно место о поляке, оно показалось мне очень личным, нет, не так?
Возможно.
Ага! вот видите! Я же говорю: мы кое-что знаем о вас. Но это недопустимо, личное изгоняйте! Разумею узко личное.
Он говорил охотно, весело, у него чудесно сияли глаза, я смотрел на него все с большим удивлением, как на человека, которого впервые вижу. Бросив рукопись на стол, он подвинулся ко мне, положил руку на мое колено.
Слушайте, можно говорить с вами запросто? Знаю я вас мало, слышу о вас много, и кое-что вижу сам. Плохо вы живете. Не туда попали. По-моему вам надо уехать отсюда или жениться на хорошей, не глупой девушке.
Но я женат.
Вот это и плохо.
Я сказал, что не могу говорить на эту тему.
Ну, извините!
Он начал шутить, потом, вдруг озабоченно спросил: