и помри. Совсем даже безо времени помер, пятидесяти годов не было, да и девочка эта самая осталась после него годку по восьмому. Все-таки духовная, сказывают, сделана была на Капитолину Михевну... Хорошо... Сейчас, значит, в дело и вступись старший-то брат Абрам Михеич и оборудовался опекуном. Смирный был человек, а тут не ошибся. Он на Марѳе-то Семеновне на второй был женат, она-то совсем молодая была и подбивала его на все. Забрали они Трехсвятский, забрали Капочку и зачали жить-поживать да добра наживать... Ну, а тут и Абрам Зотыч душу Богу отдали, потому как были уж старички. Детей у них не осталось, и Марѳа Семеновна все после них заграбастала. Завидущая она на деньги... Только и то сказать, что баба она орел. Другому мужчине супротив нея не сделать. Везде сама: и в шахту спустится и верхом на лошади гоняет,-- на все руки баба. И Капитолину Михевну держит в ежовых рукавицах, в том роде, как круглую сироту. -- Что же ты мне этого раньше не разсказал, идиот? -- Чего тут разсказывать-то: всем известно. К слову не пришлось... В прошлый раз Марѳа Семеновна из собственных рук мне агроматный стакан водки поднесла. Правильная женщина. -- Уж на что правильнее! Ах, ты, идиот, идиот, Гаврюшка... -- Уж каков зародился... Хорошие-то по хорошим, а мы вашей милости достались. Евгений Васильевич не обратил никакого внимания на эту дерзость, потому что был совершенно ошеломлен разсказом Гаврюшки. Он еще раз заставил его повторить все с начала и задумчиво произносил в такт разсказа: -- Так, так... гм... да. У него в голове быстро созрел целый план. Как это он раньше сам не мог догадаться? Гаврюшка, конечно, глуп, да и он не умнее. Можно было спросить, навести справки стороной. Евгений Васильевич с особенной живостью припомнил теперь Капочку: средняго роста, светлорусая, с бледным лицом, одета всегда скромненько, говорит мало. Признаться сказать, он не обращал на нее никакого внимания, принимая за бедную родственницу, которую Марѳа Семеновна воспитывает из сострадания. Хорошо сострадание!.. Евгений Васильевич весь как-то встрепенулся, как охотничья собака, почуявшая дичь. В нем сказался похороненный делец. Он даже подтянулся в седле, закрутил усы и крякнул. -- Вот и Трехсвятский,-- заявил Гаврюшка, когда они поднялись на лесистую горку.-- Эвон, Евгений Васильич, в полугоре три сосны отшиблись от лесу -- тут у меня привал был. Сколько я этого спирту переносил к этим самым соснам... Целый кабак!.. -- Повесить бы тебя на этих соснах, каналью! -- Ох, как бы еще следовало повесить, Евгений Васильевич. Это вы правильно. Трехсвятский прииск занял обочину горы, спускавшейся крутым увалом к горной речонке Каменке. Работы здесь не были так разбросаны, как на Чауше, а сбились в одном месте, где были заложены три главных шахты. Дело в том, что на Трехсвятском разрабатывали коренное золото, залегавшее в кварцевых жилах, а не розсыпное, как на Чауше. От шахт тянулся громадный вал поднятой из земных недр пустой породы. Вся работа сосредоточивалась в двух деревянных корпусах, построенных под шахтами: тут и руду поднимали из шахт, и воду откачивали, и дробили золотоносный кварц под чугунными "бегунами", и улавливали золото на амальгамированных шлюзах. Недалеко от шахт крепко засел деревянный дом с зеленой железной крышей -- это было жилище Марѳы Сокеновны. Остальная приисковая городьба прижалась в сторонке, где горбились крыши конторы, казарм для рабочих и отдельных домиков, в которых жили приисковые служащие. Прииск вообще выглядел весело, как сытый человек, а две паровых машины дымили день и ночь. Евгений Васильевич посмотрел на прииск прищуренными глазами и подумал: "И вдруг все это будет мое... Да, комбинация недурна!.."
VIII.
Марѳа Семеновна была дома... Она сидела на террасе, выходившей в маленький чахлый садик, и пила чай. Это была высокая, заплывшая "вдовьим жиром" женщина неопределенных лет. Скуластое лицо с широким носом смотрело такими хитрыми темными глазами. Широкий рот и прямые волосы, цвета мочалы, дополняли эту незамысловатую географию сибирской красавицы. Одевалась Марѳа Семеновна с некоторыми претензиями и всему предпочитала лиловый цвет. На голове она носила черную шелковую купеческую "головку" и не спускала с плеч, несмотря ни на какое время года, теплаго оренбургскаго платка. Появление гостей было встречено отчаянным лаем вылетевших за ворота двух высоких и тощих киргизских псов. Вход в горницы шел со двора, по-старинному. Евгению Васильевичу нравилась эта тугая сибирская архитектура,-- и крепко, и тепло и уютно. Он с особенным удовольствием входил на низенькое деревянное крылечко и уже в передней чувствовал, как его охватывала совершенно особая атмосфера довольства. Здесь пахло и старыми
наливками, стоявшими в полуведерных бутылях по окнам, и какими-то старинными цветами, и росным ладаном, и чем-то еще неопределенно-вкусным, чем пахнет только в таких домах. Налево из передней дверь вела в небольшую пустую комнату, когда-то служившую хозяину кабинетом, направо -- в небольшую гостиную, а прямо -- в столовую, выходившую стеклянной дверью на террасу. Из столовой одна дверь вела в комнату Марѳы Семеновны, заменявшую ей спальню и кабинет, и в кухню, а деревянная лестница поднималась наверх, в мезонин, где жила Капочка. Евгений Васильевич, в качестве своего человека, входил без доклада и знал, где найдет хозяйку. Теперь его встретила старуха-нянька Митревна, относившаяся к нему почему-то недоброжелательно. Она ходила в косоклиных сарафанах, по-старинному. -- Барыня дома?-- спросил ее Евгений Васильевич. -- Какия у нас барыни?.. Тебе хозяйку, так она на галдарее чаи разводит... Марѳа Семеновна была занята деловым разговором. Перед ней на вытяжку стоял главный приказчик, Спиридон Ефимыч, краснощекий молодец с каким-то особенно неприятным, нахальным выражением лица. Он был в пиджаке и сапогах бутылками. Левая рука, заложенная за спину, усиленно вертела суконную фуражку. За чайным столом, в уголке, сидела Капочка, показавшаяся Евгению Васильевичу сегодня таиюй маленькой, совсем девочкой-подростком. Он заметил, что она так гладко зачесывает свои русые волосы и что это так идет к ея скромному личику. -- А, белая дворянская косточка...-- певуче приветствовала Марѳа Семеновна, протягивая гостю свою затекшую руку с короткими пальцами, унизанными кольцами.-- Ну, каково прыгаешь? Получил мою записку? Не умею я расписывать-то, а только по нужде когда. Вон Спиридон пишет, а то Капочка... Она у меня грамотная. Приказчик недружелюбно скосил глаза на гостя, а Капочка так мило потупилась. Евгений Васильевич из всего, что делалось на террасе, почему-то видел только ея тонкие белые пальцы, тревожно перебиравшие кайму чайной скатерти. -- Давно к вам собирался, Марѳа Семеновна,-- заговорил гость, без приглашения подсаживаясь к столу,-- да все как-то было некогда... -- У тебя все некогда,-- засмеялась хозяйка.-- Вчерашний день потерял... Ну, Спиридон, так в новом штреке поставьте стойки лиственичныя, потому как там вода долит. -- Слушаю-с... -- А с машинистом я сама переговорю. У него всегда котлы портятся... Надо его проучить, а то больно зазнался. Попугать для порядку надо... -- Это уж известно, Марѳа Семеновна. Тоже вот штегерь, который на втором номере стоит, совсем от рук отбился. Подтянуть и его следовает... -- Да себя-то, Спиридон, не забывай подтягивать. Чей хлеб-то ешь? То-то вот... Ну, а теперь ступай. Спиридон еще раз искоса взглянул на гостя, встряхнул головой и вышел, ступая как-то нехотя. В дверях он еще раз оглянулся, а фуражка в левой руке сделала тревожный вольт. -- Строго вы всех держите, Марѳа Семеновна,-- заметил Евгений Васильевич, принимая от Капочки стакан чаю.-- Даже мне немножко страшно сделалось... -- Нельзя, ангел ты мой... Женское дело слабое. Каждый так и норовит кругом обмануть дуру-бабу, ну, и бережешься. -- А Спиридон Ефимыч разве плохо смотрит?.. -- Пока не могу пожаловаться, а все-таки глаз нужен. Ох, и мудреная наша женская участь... Капочка, ты бы насчет закуски там сообразила. Закажи кухарке пирожков с соленой рыбкой, да рябчики где-то у нас маринованные были, да ветчинки, да рыжичков, да еще паюсной икорки... А наливку, которую мы росчали, подай сейчас же. Евгений Васильич уважает наливки... -- Да ведь рано, Марѳа Семеновна,-- попробовал защищаться гость. -- Кому рано, а нам в самую пору. Я с пяти часов на ногах... Как каторжная бьюсь, а сама не знаю, для чего. Капочка молча вышла,-- она все делала молча, и Евгений Васильевич даже не мог припомнить, какой у нея голос. -- Отчего вы ко мне никогда не приедете в гости, Марѳа Семеновна?.. -- Я-то?.. А боюсь, как бы ваши спиртоносы не пристрелили, как в прошлый раз твоего Гаврюшку. И следовало бы порешить его... К особенностям Марѳы Семеновны принадлежало то, что, почти не выезжая со своего прииска, она знала решительно все, что делалось на сто верст кругом. И теперь она уже слышала про случай с Гаврюшкой. -- Новый разрез ведут у вас на Чауше?-- продолясала Марѳа Семеповна, отпивая чай с блюдечка.-- Что же, дело хорошее... Легкая у вас работа: все золото наверху, а наше внизу. Теперь на семнадцатой сажени идем. -- Давайте меняться приисками, Марѳа Семеновна? Я с удовольствием уступлю вам свое легкое золото... -- Ну, ну, тоже и скажешь, сахар!.. Вот все так-то, как ты сейчас... -- Как? -- А все оммануть ладят дуру-бабу. Не корыстное у нас дело на Трехсвятском. Прежде, точно, хорошее золото шло, а ноне