слова. И вдруг никого... Он был забыт, как живой покойник. А ведь в свое время за ним ухаживали, перед ним заискивали, гордились знакомством с ним. Он имел неосторожность напомнить некоторым о своем существовании и даже не получил ответа, Там все умерло для него... Боже мой, чего бы он ни дал за то, чтобы отомстить этим друзьям и показать им, чего они стоят!.. Но это была недосягаемая мечта, даже в самом отдаленном будущем. Даже враги были лучше, потому что были справедливее. Лугинин длинным рядом безцветных и пустых дней прошел через всю философию отчаяния и к концу трехлетняго срока достиг того тупого состояния, которое граничило с самоубийством. День прошел, и слава Богу... И сколько таких дней когда уходили молодость, здоровье, лучшия силы -- все. И ни один день не вернется... Наконец кончились и эти три роковых года. Нужно было что-нибудь предпринимать. Те микроскопическия средства, которыя Лугинин получал от родных, конечно, не могли его удовлетворять и, кроме того, тяготили, как вынужденная милостыня. Времени было достаточно, чтобы обдумать во всех подробностях возможный "проспект" дальнейшаго существования, Лугинин знал только одно, что ни за какия блага в мире не обратится за советом, поддержкой или помощью к кому-нибудь из своих бывших друзей,-- он предпочел бы пустить себе пулю в лоб. После долгих колебаний он написал письмо к своему злейшему врагу, создавшему все дело. Он разсказал здесь все, что пережил и почему решился обратиться именно к нему. Этот маневр оправдал себя. Враг откликнулся и доставил Лугинину место управляющаго на золотых приисках по системе реки Чауша. Лугинину показалось, что он родился во второй раз, когда его дорожный тарантас выезжал из проклятаго сибирскаго городишка, где он столько вынес. Впереди была цель, нечто живое, а главное, работа. Ему теперь нравился и сибирский простор, и эти зеленыя горы, и бойкая промысловая жизнь, и совершенно исключительный мирок приисковаго люда, до купленаго вора Гаврюшки включительно. Много времени отняло знакомство с новым делом, потом устройство хоть какой-нибудь обстановки и вообще вся та практическая деятельность, которая не оставляла свободнаго времени для наболевших дум о прошлом. В этом приспособлении прошло около года, и Лугинин точно ожил. Но это продолжалось только в период приспособления, а когда он закончился -- явилась страшная тоска. Ведь хотелось жить в тридцать пять лет... К этому критическому периоду относится знакомство Лугинина с Марѳой Семеновной Голых, владевшей богатейшим Трехсвятским прииском. Приисковая молва гласила, что ловкий петербургский барин так или иначе околпачит приисковую сибирскую дуру. Марѳа Семеновна состояла на положении вдовы уже около пяти лет и была еще в том цветущем возрасте, когда мысль о замужестве не является преступлением. Правда, что она была почти безобразна, но зато богата. Что думал сам Лугинин, никому не было известно. -- Оженим мы барина...-- давно решил про себя Гаврюшка.-- Уж это верно!..
VII.
Через три дня Евгений Васильевич велел Гаврюшке заседлать своего любимаго иноходца. -- Ты поедешь со мной,-- коротко заметил он. -- Куды ехать-то?-- озлобленно спрашивал верный раб. -- А вот увидишь... Знаешь, что я не люблю глупых вопросов. Дело было утром; значит, барин собрался не в ближний путь, и Гаврюшка имел полное основание считать себя обиженным. Евгений Васильевич позавтракал, против обыкновения, очень рано и торжественно облекся в синюю куртку и такия же рейтузы: это был его специальный костюм для верховой езды. Когда-то он ездил недурно, как ездят в манежах, а теперь опустился и держался в седле мешковато. Впрочем, на иноходце может ездить всякий, и для этого не нужно никакой науки. -- Куда его чорт понес?-- соображал Гаврюшка, следуя за барином на горбоносом и "раскостном" киргизе с поротым ухом. А барин ехал по промыслам, вверх по течению Чауша. Он сделал легкую остановку у новых работ, где сносили верхний пласт для новаго "разреза", и вызвал десятника. Около сотни приисковых таратаек, как мухи, расползлись в глубокой земляной выемке, спускавшейся уступами. Собственно "постель", т.-е. золотоносный песчаный слой, начиналась в третьей сажени. Евгений Васильевич прикинул на глаз сделанную за неделю выемку и нахмурился. Десятник его надувал. -- Ты у меня смотри, сахар!-- пригрозил Евгений Васильевич вороватому десятнику, вытянувшемуся перед ним без шапки. -- Что вы, Евгений Васильич... Да сейчас с места не сойти, ежели что...-- бормотал десятник, встряхивая головой.-- Уж, кажется, стараемся... -- Хорошо, хорошо, поговорим после... Гаврюшка, стоя за барской спиной, закрыл свою пасть ладонью, чтобы не расхохотаться. Ловко десятник влопался...
Подтянет ужо его Евгений Васильевич. Узорил всю механику... Орлиный глаз у Евгения Васильевича: как взглянул, так все плутовство и увидел. -- Я поговорю с тобой,-- повторил барин, давая поводья иноходцу. Когда Евгений Васильевич повернул по дороге к Дувану, для Гаврюшки сделалось ясно, куда они едут. Конечно, на Трехсвятский, за семь верст киселя есть. На худой конец, верст двадцать пять будет. Потом Гаврюшка ужасно встревожился: опять приходилось ехать мимо проклятаго места. Пожалуй, и двух зараз укокошат... Конечно, барин смел, да и спиртоносы охулки на руки не положат. Сильно трусил Гаврюшка, однако проехали Дуван благополучно. Хоть бы треснуло что в стороне, а Евгепий Васильевич в самом опасном месте, переехав Чауш, остановил лошадь и, не торопясь, закурил папиросу. -- Форси, форси, деревянный чорт!-- ругался про себя Гаврюшка, сежившись в седле, как грешная душа.-- Как раз гостинец прилетит... Целый час Гаврюшка испытывал сильную дрожь в спине, пока ехал по болоту к Синюхе. В одном месте он даже припал к лошадиной шее по воровской привычке, когда впереди послышалось быстрое шлепанье ног, и затем звуки замерли. Очевидно, навстречу шли спиртоносы и бросились с дороги в сторону, как вспугнутый тетеревиный выводок. -- Евгений Васильич... слышали? Барин даже не удостоил ответа, что уже окончательно обозлило Гавртопику. Теперь "купленый вор" уже ничего не боялся и даже желал, чтобы спиртоносы хорошенько пугнули хвастливаго барина. "Поглядел бы, как ты лататы задал",-- думал Гаврюшка на своем воровском приисковом жаргоне. Вот и подем на гору Синюху,-- опасность осталась позади. Лошади бодро начали подниматься на кручу. Солнце ярко освещало все шире и шире развертывавшуюся горную панораму. Гаврюшке как-то вдруг сделалось совестно за свою заячью трусость. Ведь вот барин, он глазом не повел... Удалый барин, нечего сказать. Вот и перевал через Синюху. Евгений Васильевич остановился, чтобы дать лошади раздышаться. Гаврюшка из вежливости отехал в сторонку, чтобы раскурить свою трубочку-носогрейку, которую носил за голенищем. -- Короткая у тебя душонка, Гаврюшка,-- заметил барин, подбираясь л седле.-- Ку, признайся, сильно трусил, когда по болоту ехали? -- Я?.. трусил?.. Еще не родился тот человек, котораго Гаврюшка бы струсил. Самого добрые люди боятся. -- А зачем за лошадиную шею давеча спрятался? Ах, ты... Гаврюшка даже покраснел. Он был уничтожен. И как это барин мог видеть? Ведь на спине у него глаз нет. До Трехсвятскаго осталось верст пятнадцать. Дорога шла под гору, и лошади, привычныя к горным тропам, пошли ходкой рысью. Евгений Васильевич подтянулся в седле и любовался картинами горной дороги. Хорошо здесь летом, точно в парке,-- именно этим сравнением барин и подумал и даже вздохнул, припоминая далекое прошлое, когда он катался на настоящей английской лошади по настоящему парку, в обществе настоящей амазонки. В сущности говоря, природа без женщины не имеет даже смысла, как красивый цветок без аромата. -- А Марѳа-то Семеновна того...-- неожиданно заговорил Гаврюшка, болтая локтями в такт скакавшей лошади. -- Чего? -- А вот это самое, Евгений Васильич... Может, вы заприметили ейную племянницу, Капитолину Михевну. Она, значит, Марѳа Семеновна, держит ее в черном теле, а Трехсвятский-то в полном праве у Капитолины Михевны. Конечно, она на девичьем положении и ничего не понимает... -- Как так?-- изумился барин и даже приостановил лошадь.-- Какое полное право может быть у Капочки? -- А вот такое!.. Я-то это самое дело вот как хорошо знаю. В лучшем виде... Значит, еще когда родитель Капитолины Михевны, Михей Зотыч, были в живности, так при мне и заявку на Трехсвятский делали. Как же, вот как сейчас его вижу... Их было два брата -- старший Абрам Зотыч, а Михей Зотыч меньшак. Ну, Абрам-то Зотыч в степи гурты гонял и золотом не любопытничал, а Михей Зотыч даже очень был подвержен золоту. Замашка эта самая у него была... Ну, когда пали слухи, что на речке Каменке старатели обыскали жилу, он сейчас туда и сейчас старателям отступного, и заявку на себя сделал. Вот и вышел Трехсвятский прииск... Оченно хорошо все помню, потому как тогда одного спирту переносил старателям и не сосчитать сколько!.. Недели с три пировали... -- Ну, а как же прииск очутился у Марѳы Семеновны? -- Опять-таки все на моих глазах было, Евгений Васильевич... Значит, Михей-то Зотыч вдовел уже который год, а Капитолина Михевна были еще совсем махонькой девчонкой. Из-за нея он и во второй раз не женился... Ну, а потом дело это самое обставил, Трехсвятский себя оправдал вполне, и Михей Зотыч вошел в большие капиталы, а только все как будто тосковал. Все есть, а мил-сердечна друга нет... Ну, стал он задумываться, а потом, того, возьми