Но этот план разлетелся в дребезги, как только Евгений Васильевич посмотрел на рожу Гаврюшки: продаст за стакан водки. А ведь как бы удобно было через него все разузнать... Нет, все равно, ничего не выйдет, как ни поверни. Все-таки, дня через два, Евгений Васильевич послал Гаврюшку под каким-то предлогом и дал рубль. -- Это, значит, на пропой?-- недоумевал Гаврюшка. -- Как знаешь... Нехорошо угощаться все на счет штейгера, а Марѳа Семеновна водки тебе больше не даст. -- Нет, не даст... И что ее ущемило, подумаешь?.. -- Ты ей на глаза не показывайся... Гаврюшка вернулся с Трехсвятскаго пьяный в лоск, так что получил способность выражаться членораздельно только на следующий день. -- Ну что, каково сездил? -- А так... Ну и Марѳа Семеновна!.. Чисто, как Мамай сделалась: зверь-зверем ходит. Всех поедом села... Никакого с ней способа не стало. Сильно плачутся на нее приисковые-то... -- И ты тоже плакал? -- Ну, мне-то наплевать... Ведь увидала-таки меня, как я ни хоронился, увидала, этак усмехнулась, и говорит: "Скажи своему барину, чтобы прислал кого-нибудь поумнее"... Очень мне это обидно стало, ну, мы со штегерем и того, росчали еще полуштофчик... Опять глупо вышло и еще как глупо-то. Евгений Васильевич даже закусил себе губы, представив, как Марѳа Семеновна торжествовала, раскрывая его подходы. Словом -- чорт, а не баба. Евгений Васильевич решил обратиться за советом к Антону Иванычу. Он написал ему длинное письмо, подробно изложив весь ход дела. Скрывать было нечего. Почта на промыслах пересылалась "с оказией", и Евгений Васильевич принял все необходимыя предосторожности, чтобы письмо дошло по адресу, а не попало в руки той же Марѳы Семеновны. Все могло случиться, и всего нужно было ожидать. Ответ получился только через неделю, показавшуюся Евгению Васильевичу целой вечностью. Антон Иваныч писал своим старчески-мелким почерком: "Спешу немедленно ответить на ваше письмо, милостивый государь кой, Евгений Васильич... Во-первых, никак не могу одобрить вашего поведения, ибо скоростью своих поступков вы только замедлили естественный ход дела. Во-вторых, мною изобретен некоторый подход под сию Марѳу Семеновну, именно: я раздобыл некоторый документ на покойнаго Михея Зотыча. Положим, сия претензия совершенно вздорная, ибо все установленные сроки истекли и покрылись давностью, но это только предлог к тому, чтобы я мог приехать на Трехсвятский для личных обяснений с упомянутой выше женской особой. Поведу дело "на совесть": хочет -- заплатит, хочет -- нет. Главный секрет в том, что при деловом разговоре должен выясниться вопрос, на каком основании юридическом сия особа женскаго пола владеет Трехсвятским и какая юридическая роль девицы К -- мы М--ы. Я сначала постараюсь запугать эту Марѳу, а со страху баба все и выболтает. Главное условие: вас, государь мой, я не знаю, не видал и в первый раз буду слышать вашу фамилию. При случае даже обругаю и пущу некоторую клевету. Что делать: а ла гер ком а ла гер. Затем, относительно таинственнаго исчезновения девицы К. навел необходимыя справки через небезызвестнаго вам приказчика Спирьку, причем оказалось, что никакой троюродной тетки Таисьи в роду у них не существует и не существовало, а также и многочисленной родни. Вся генеалогия Спирьке известна доподлинно, хотя он и путает с пьяных глаз. Между, прочим, он в пьяном же виде предложил одну мысль, именно, что у Марѳы Семеновны ведутся изстари какия-то дела с раскольничьими скитами. Сие очень важно... На Трехсвятский приеду на будущей неделе, а оттуда, "тайно образующе", проберусь и к вам, милостивый государь мой. Моя Татьяна Марковна кланяется вам, памятуя вашу незабвенную услугу по возстановлению нашего семейнаго очага, священный огонь на коем пылает и по-днесь. Впрочем, имею честь быть, милостивый государь мой, Евгений Васильевич, вашим
"покорным слугой.
"Многогрешный Антон Головин".
"Старик гораздо умнее, чем можно было предположить,-- подумал вслух Евгений Васильевич, приобщая письмо к другой деловой корреспонденции, хранившейся в особом таинственном ящике.-- Очень недурно, Антон Иваныч!.."
XV.
Антон Иваныч явился на Чауш, как снег на голову. Приехал он в глухую зимнюю ночь и был пьян, как стелька. Даже Гаврюшка позавидовал хорошему городскому барину, который так ловко нахлестался. Вот это так настоящий барин, не то что наш-то "омморок", как под сердитую руку Гаврюшка величал Евгения Васильевича. -- А я того... швамдрюберрр!..-- бормотал Антон Иванович, шатаясь на ногах. -- Не хотите ли, Антон Иваныч, нашатырнаго спирта?-- предложил немного смущенный хозяин.-- Содовой воды?.. -- Мне? Спирту? Хе-хе... Смотрите здесь, глядите так... нра-а-вит-ся ли этто
вам... Содовой воды?.. Рюмку водки, отец... Ах, братец ты мой, и врал же я сегодня... вот как врал, чуть не подавился... а она -- хитрая бестия... у-у!.. Ну, да и мы не пойдем через забор шапкой щи хлебать... Шалишь, Марѳа!.. Евгений Васильевич едва уложил спать веселаго гостя, который еще под одеялом продолжал напевать: "Смотрите здесь"... Удивительная живучесть и бодрость духа! Перед отходом ко сну старик не забыл торопливо помолиться и с угнетенным вздохом проговорил: -- Что-то моя Татьяна Марковна поделывает? Со слезами меня провожала и все говорила: "Не пей ты, подлец, свыше меры"... Очень она меня любит. А за что? Ну, скажите, Евгений Васильевич, откровенно, за что? Помните эту канашку Берту,-- "жить, говорит, без тебя не могу"... Хе-хе... О, Господи, Господи, и уродится же этакий подлец, как Антошка Головин! Что-то моя Татьяна Марковна... -- Спите, Антон Иваныч... -- А еще рюмочку? -- Завтра, завтра... -- Нет, за что меня так женщины любят... а? Скажите откровенно... Старик быстро заснул, как невинный младенец, а Евгений Васильевич долго ворочался с боку на бок. Его безпокоил этот запах перегорелаго вина, который водворился у него в кабинете. Антон Иваныч привез с собой целую кабацкую атмосферу, точно в кабинет вкатили старую бочку из-под вина. Евгений Васильевич опрыскал всю комнату одеколоном, потом из пульверизатора попрыскал гостя английскими духами, и все напрасно,-- кабацкий букет был сильнее. Утром старик поднялся, как встрепанный. Евгений Васильевич нашел его уже в столовой за графином водки. -- А я уж чай пью, голубчик,-- обяснил Антон Иваныч.-- У меня уж такое положение: как встал, сейчас три рюмки водки... Что делать, привычка... -- Хороша привычка, нечего сказать! -- В моем почтенном возрасте, кажется, можно себе позволить маленькую роскошь... Всего три рюмочки, а сегодня, по дорожному положению, пять. Лугинин мог только покачать головой. Агаѳья подала самовар, и он принялся священнодействовать около него. Столовая вообще являлась местом священнодействия, и Евгений Васильевич именно здесь являлся настоящим кровным барином, который торжественно питал свое барское холеное тело. За чаем Антон Иваныч подробно поведал о своем визите к Марѳе Семеновне. Сначала-то она даже трухнула и очень трухнула, а потом опомнилась и начала врать самым безсовестным образом. Врет и прямо в глаза смотрит. -- Заметьте, это -- кулак-баба, как я уже писал вам,-- обяснял Евгений Васильевич, прихлебывая чай.-- И, в случае чего, ни пред чем не остановится... -- Сие принято было во внимание. -- Скажите, вы скоро напились у ней? Я забыл предупредить вас... -- Э, нет, дудки! Я пил, но в меру, а напился окончательно уже дорогой. Ведь как заяц прятать след: сначала поехал будто обратно в город, отехал верст десять, да на Чауш и махнул... хе-хе! Ищи ветра в поле... -- Ну-с, что же относительно завещания? -- Должно быть оное... Меня не проведешь, матушка!.. Чуть-чуть Марѳа-то не проговорилась, когда я ее сразу припер к стене. -- Именно? -- Да, говорит, я не могу одна ничего сказать, а Капочка уехала гостить. Ну, а потом понравилась: я, говорит, безграмотная, так всегда с Капочкой советуюсь насчет делов. Все врет... Выпив для разговора шестую рюмку, Антон Иваныч проговорил: -- А ведь нам с вами, батенька, придется ехать в эти скиты! -- Как в скиты? -- Разве я вам вчера ничего не разсказывал?.. Ну, конечно, нет: пьян был, елико можаху. Дело в том, государь мой, что Спирька проведал как-то об исчезновении Капочки и проболтался, что ее Марѳа Семеновна законопатила куда-то в раскольничий женский скит. Значит, шито и крыто... А Спирька-то знает все. Только, как ни пьян был, а всего не сказал... Очень уж я его напоил. Ведь через него я документ добыл на Марѳу Семеновну... -- Где же эти скиты? -- А чорт их знает... В лесу где-нибудь, надо полагать. -- Зачем же я туда поеду, Антон Иваныч? -- Вот тебе раз: а выручать невинно-угнетенную девицу? Позвольте нескромный вопрос, как у вас далеко дело зашло?.. Лугинин должен был откровенно разсказать всю сцену с Капочкой, происходившую в этой самой столовой. Антон Иваныч только покачал своей седой головой. -- Немного...-- бормотал он.-- Впрочем, это дело ваше. Гм... Теперь сия девица отведала несквернаго скитскаго житья и первому встречному на шею бросится. -- Ну, это еще вопрос. Не тот коленкор... -- Э, все женщины одинаковы... О, я знаю их, к несчастью, слишком хорошо! Да, так нам придется ехать и ехать сейчас, чтобы не терять дорогого времени. -- Как же это так... вдруг... -- Все хорошия дела вдруг делаются. Вообще получился некоторый сюрприз и, вдобавок, с романической подкладкой. Оставалось только неизвестным настроение главной героини. А вдруг она