месяца три, и поднятая его последним визитом подозрительность Марѳы Семеновны уляжется сама собой. Недаром итальянская пословица говорит, что время -- самый справедливый человек. А там выпадет первый снежок, установится первопуток, и Евгений Васильевич явится в Трехсвятский, как снег на голову. Вы знаете, что нужно прежде всего сделать? Очень просто. Нужно ухаживать за самой Марѳой Семеновной. Да... И так ухаживать, чтобы она размякла и постепенно привыкла к мысли превратиться в m-me Лугинину. Положим, что это чудовищно, но ведь каждая женщина считает себя красавицей и готова хоть сейчас сделаться царицей. Это самый слабый пункт, и на нем все нужно построить. Даже, если бы это было нужно, можно сделать формальное предложение, чорт возьми... Когда идут к серьезной цели, то не думают о пустяках. Только усыпить дракона, а там все уже будет само собой в руках. -- А Спирька?-- неожиданно промолвил Евгений Васильевич и даже остался некоторое время с раскрытым ртом.-- Ведь это серьезный риваль, который тоже ни пред чем не остановится... Ах, чорт возьми! А вдруг он женится на Марѳе Семеновне?.. Ведь вот какие пустяки иногда тормозят дело. Подвернется такой проклятый человек, через котораго никак не перелезешь. Да... Я его совсем забыл, этого Спирьку. Но это препятствие разрешилось самым неожиданным образом. Раз, в осенний вечер, когда Евгений Васильевич шагал по своему кабинету, в дверях показалась измятая, ухмылявшаяся рожа Гаврюшки. -- Чего тебе, Гаврюшка? -- А ничего, барин... -- Дождь идет? -- Идет, барин. -- Чему же ты радуешься? -- Я-то? Спирька-то устроил Марѳу Семеновну... Вот сейчас провалиться! Даве видел штегеря с Трехсвятскаго. Мы с ним росчали полштофа... Словом, Спирька в лучшем виде себя обозначил. -- Ничего не понимаю... -- И понимать тут нечего. Известно, напился пьяный, пришел к воротам и давай кричать: "Эй, ты, сухая-немазаная, отворяй ворота добру молодцу!"... Марѳа Семеновна и туда и сюда, а Спирька пуще того бунтует, потому, как почувствовал себя в полном праве. "Выноси мне, слышь, стакан водки за ворота, а в дом уж я потом войду. Будет мне по садам-то лазить"... Испускалась Марѳа Семеновна, потому -- огласка и срам, вынесла стакан водки, думала утешить мила друга, а он ее за волосья... В лучшем виде разделал. Едва живую ее отняли... -- Может-быть, врет твой штейгер? -- Евгений Васильич, с места сейчас не сойти... Это ничтожное обстоятельство было уже в пользу задуманнаго плана, и Евгений Васильевич испытывал не совсем джентльменское удовольствие. Одним препятствием, во всяком случае, было меньше, а каждый человек прежде всего эгоист,-- эта теория эгоизма лежала в основе миросозерцания Евгения Васильевича. Сам он не мог бы ударить женщину, но ведь тут делалась история пещерными людьми, для которых закон не писан. Они своим пещерным зверством только помогали ему. Да, время шло, медленно, но все-таки шло. Евгений Васильевич почти не показывался из своей конторы и от скуки подводил итоги своему приисковому году. Вместе с летом кончалась и горячая работа на промыслах, а затем начинались сокращения, пока дело не ограничивалось однеми хозяйскими работами в теплых зимних промыслах. Собственно говоря, это был только один призрак работы, но некуда было девать законтрактованных на год рабочих. Словом, на зиму промысла засыпали, как засыпало все кругом. Евгений Васильевич по этому случаю не мог не припомнить Трехсвятскаго, где работы шли и зимой так же, как и летом. На глубине двадцати сажен зимняя стужа теряла всякое значение, и прииск, среди окружавшаго его омертвения, являлся действительно живым делом. В начале сентября Евгений Васильевич получил новое послание от Lea, но на этот раз оно не произвело на него никакого впечатления. Она писала, что больна и что разочаровалась в людях. Последнее заставило Евгения Васильевича улыбнуться: за тридцать лет каждая женщина должна быть готова к таким разочарованиям, особенно такая женщина, как Lea. Заканчивалось письмо меланхолическим желанием видеть стараго испытаннаго друга. "Недоставало, чтобы эта старая лошадь сюрпризом явилась сюда",-- по-французски подумал Евгений Васильевич, брезгливо улыбаясь. Он даже не замечал, какая громадная перемена в нем произошла за последнее время и как недавно он еще мог радоваться письму Lea, а теперь швырнул его в корзинку, что означало в переводе -- ответа не будет.
XI.
Первый снег выпал в конце октября, а через несколько дней установился и первопуток. Хорошо в это время в горах, точно праздник. Все недостатки осени, с ея грязью и слякотью, прикрыты сверкающей белой пеленой, на фоне которой хвойный лес кажется еще зеленее. А какой чудный воздух, какое глубокое голубое небо!.. Наш герой
не был глух к красотам природы, хотя и приурочивал их к служебной роли. Например, хорошо любоваться и этим небом, и этим лесом, и горами из окна собственнаго дома, как на Трехсвятском,-- тогда все это полно смысла и имеет свое значение, чорт возьми. По первопутку Евгений Васильевич отправился в город, в котором не бывал со времени поступления управляющим на промысла. Он не мог простить этому сибирскому захолустью того позора, какой пережил в нем. Старая рана и теперь не зажила, и Евгений Васильевич отправился туда скрепя сердце. Необходимо было посоветоваться с опытными людьми относительно юридической стороны наследства Михея Зотыча, причем Евгений Васильевич уже вперед придумал, для отвода глаз, некоторую фантазию о какой-то петербургской кузине, находившейся в положении Капочки. Сопровождал барина, конечно, Гаврюшка, никогда не бывавший "в городу" и мечтавший потихоньку о городской водке. Предлогом поездки были свои приисковыя дела: банковския ассигновки под золото, заказ новой паровой машины, визит к влиятельному горному ревизору, закупка припасов для прииска и т. д. Остановился он, конечно, в лучшей гостинице и был записан на черной доске: "золотопромышленник Лугинин". Гаврюшка очутился где-то в кухне. Долго раздумывал Евгений Васильевич, на ком из местных юристов остановить свой выбор. Все они были наперечет, и, в сущности, ни одному нельзя было бы довериться вполне. Такой уж народ, что не любит, где плохо лежит. Еще со времени своего процесса он сохранил какое-то органическое отвращение ко всему юридическому сословию. После долгаго раздумья он выбрал одного частнаго ходатая из ссыльных. Когда-то он с ним встречался и даже был знаком. Неглупый человек, хотя и не получил специально-юридическаго образования. Такие лучше присяжных юристов. Звали его Антоном Иванычем Головиным. Совсем седой человек, Антон Иваныч носил свои шестьдесят лет с замечательной бодростью. Он был душой провинциальнаго общества и доходил до шутовства, особенно когда выпивал лишнюю рюмку. Собственно, Антон Иваныч уже давно мог вернуться за родину, но обжился в Сибири, а главное -- его не пускали собственный дом и сожительница Татьяна Марковна,. Гостя встретил Антон Иваныч с распростертыми обятиями, как родного человека. -- Забыли вы нас, отец...-- выговорил старик.-- Ах, нехорошо! А я частенько вспоминал вас... Вот бы думаю, если бы Платон Петрович здесь был... -- Меня зовут Евгением Васильевичем... -- Виноват, я так и говорил: Евгений Васильич Морковников... -- Не Морковников, а Лугинин... -- Да, да, именно, Лугинин... А я как сказал? Ну, да это все равно: дело не в названии. Так, батенька, забыли вы нас... Ищете златого бисера? Что же, дело хорошее... Во время разговора Антон Иваныч постоянно встряхивал головой, угнетенно вздыхал и все оглядывался на дверь своего кабинета. -- Вчера на именинах были?-- спросил Евгений Васильевич. -- Ах, не спрашивайте... Вы знаете мой характер? Ну и развернулся... да. Была игра, как говорил мой двоюродный брат Расплюев. Обстановка "собственнаго дома" была самая скромненькая, как у купцов средней руки,-- кисейныя занавески, венская мебель, горка, с посудой, дешевенькие ковры. Теперь Евгений Васильевич с особенным вниманием осмотрел все это убожество,-- да, вот что ожидает и его в недалеком будущем. Ведь Антон Иваныч из старинной и родовитой семьи, он видал лучшие дни, у него есть вкус, а вот махнул человек на все рукой и погряз по уши с этом мещанском счастье. Даже, может-быть, старик доволен своей судьбой... Нет, это ужасно: это смерть заживо. -- А что, батенька, разве мы того?-- заискивающе спрашивал хозяин, вытирая свое красное лицо ладонью.-- А? Очевидно, ему хотелось выпить самому, опохмелиться, а гость являлся только предлогом. Евгений Васильевич промычал что-то неопределенное, и хозяин засеменил из кабинета какой-то виноватой походкой. Через пять минут Евгений Васильевич имел удовольствие слышать следующий диалог:-- "Опять?" -- ворчливо спрашивал женский, голос.-- "Танюшка, да ведь гость... по делу..." -- оправдывался домовладыка каким-то гнусным полушопотом.-- "А мне какое дело? Опять, говорю, натрескаешься".-- "Танюшка, да вот сейчас с места не сойти"... Лугинин зашагал по кабинету, чтобы не слышать продолжения. -- Сейчас все будет готово....-- повеселевшим тоном заявил Антон Иваныч, возвращаясь в кабинет.-- Ох, главизна так и трещит после вчерашняго. Очевидно, с ним нельзя было разговаривать до поправки. И действительно, только хватив залпом две больших рюмки водки, старик принял свой нормальный вид, повеселел окончательно и, подмигнув в сторону гостиной, проговорил: -- Сердится на меня Танюшка... Подлецом я вчера себя оказал. Да... Ну, это