столяра, она была бы в своей среде и была бы счастлива, а сейчас походила на рыбу, которую вытащили из живой воды и посадили в аквариум. Что ожидало Настеньку, если предсказание курьеров сбудется? Иван Павлович думал об этом с ужасом. Нормальных исходов было два: или она сопьется в конец, или -- еще хуже -- пойдет по торной дорожке потерявшейся женщины. Положение, во всяком случае, получалось безвыходное, и Ивану Павловичу делалось жутко до озноба. Сколько он передумал на эту неразрешимую тему в свои безсонныя ночи за последнее время! Лежа сегодня с открытыми глазами, Иван Павлович точно опускался на дно какой-то глубокой пропасти. Пред ним во всей яркости выступал теперь вопрос о его незаконных детях. Что их ждет, этих маленьких человечков, которые должны будут расплачиваться всю жизнь за чужую вину?.. У него, Ивана Павловича, не хватало смелости даже на то, чтобы усыновить их, потому что, с одной стороны, связывало его служебное положение, а с другой -- страх и совесть пред законною семьей. А ведь скоро наступит у них тот возраст, когда сам собой явится вопрос об отце. Да, они, вот эти дети, произнесут роковое проклятие над его могилой и будут совершенно правы. -- Боже мой, что же это такое?!-- стонал Иван Павлович, хватаясь за голову.-- Ведь я же никому не желал зла... Все вышло как-то само собой. Страстная жалость охватила его именно по отношению к незаконной семье, которая не имеет права даже на официальное горе осиротевших людей. Для этих несчастных детей он являлся только таинственным дядей, который приходил к ним периодически и старался заглушить неудержимое детское любопытство игрушками или сластями. Их было трое, два старших мальчика и младшая девочка. Это были здоровенькия дети, в которых Иван Павлович напрасно искал самого себя,-- они все вышли и лицом и здоровьем в мать. Кто их будет воспитывать, какие люди будут иметь на них влияние, что будет их интересовать? Являлась целая масса неразрешимых вопросов, отзывавшихся в душе мучительною болью. -- Как я не подумал он этом раньше?-- удивлялся Иван Павлович, вызывая прошлое.-- А ведь, кажется, было достаточно времени для обдумывания... У Маруси и Аркадия останется мать, которая сумеет их повести; наконец они уже в таком возрасте, что и сами найдут дорогу, а ведь эти -- совсем малыши... Господи, что с ними будет? Отца они не узнают, а мать -- пьяница... Бедныя, бедныя, бедныя детки!.. Неотступная мысль о незаконных детях приводила к самым нелепым комбинациям. Например, доктор Чередов -- старый холостяк, отчего бы ему не заняться их воспитанием? Ведь в этом и смысл жизни, и определенная цель, и счастье. Неужели лучше кончить безнадежным клубным завсегдатаем? Самому Ивану Павловичу, как имеющему законную семью, это было неудобно выполнит, а Чередову буквально ничего не стоит, тем более, что и общественное мнение, и его служебное положение, и семейная обстановка -- ничто ему не мешает. Но все это была одна только фантазия человека, измученнаго безсонницей... А если бы, конечно, после его смерти, занялась воспитанием этих несчастных детей Ольга Сергеевна? Ведь они, до известной степени, не чужия ей, а общественное мнение возвело бы ее в святыя женщины... -- Ну, здесь уже окончательно ничего не выйдет,-- опровергал самого себя Иван Павлович.-- Женщины именно этого никогда не поймут. У него являлось даже скрытое озлобление против жены. Ея жизнь, все равно, давно кончена, а остается, значит, жить только для других. Какие же "другие" могут быт ближе, конечно, после собственных детей? Выступало ничтожество женской души со всеми ея характерными признаками. Ведь он будет покойником, а к покойникам не ревнуют... Иван Павлович отчетливо до последней мелочи представлял себе обяснение с женой по этому щекотливому вопросу и вперед видел куриное выражение ея лица и недоумевающий испуг. Чем какая-нибудь Настенька хуже? Перебирая возможныя комбинации, Иван Павлович в конце концов остановился совершенно неожиданно на Марусе. Ведь она уже большая девушка и поймет все. Затем в ней нет еще этих проклятых бабьих мыслей, окрашенных безнадежным эгоизмом. Да, именно с ней можно переговорить... Никто лучше не поймет его, как именно Маруся.
V.
Положение больного ухудшалось с каждым днем. Болезнь быстро шла вперед. Иван Павлович сам понимал, что все кончено и о службе нечего думать. Единственной живой связью с судом у него являлся курьер Евграф, который аккуратно каждое утро являлся за приказаниями и сообщат последния новости. -- Без вас, как без рук, ваше превосходительство,-- обяснял старик-солдат.-- Можно так сказать, что никто и ничего не погашает... Адвокаты совсем свободно себя понимают, потому как не стало на них грозы. Евграф по-своему любил строгаго прокурора
и не мог себе представать, что будет в суде без него. Какой же суд без Ивана Павловича! К болезнь его старик тоже не верил и раз по секрету сообщил: -- Вы, ваше превосходительство, не тово... Ничего они не понимают, значит, доктора. Один -- одно, другой -- другое, третий -- третье, а настоящаго-то я не понимают. Преданность Евграфа трогала Ивана Павловича, и ему было приятно, когда старик, вытянувшись в струнку у дверей, разговаривал с ним. К сущности, раньше он почти не замечал его. Мало ли курьеров в суде! Часто, глядя на Евграфа, Иван Павлович думал: "Вот он будет больше всех хлопотать на моих похоронах... Как это раньше я совсем не замечал его? Положительно хороший человек..." Периодически, очевидно, соблюдая очередь, повещали больного свои судейские чины, причем все старались показать, что считают положение не опасным и говорили о своих судейских делах. Все они повторяли друг друга и уходили с особенной торопливостью, как люда, исполнившие тяжелый христианский долг. Из врачей через день приезжал навестить больного один Чередов. -- Ну, как дела, многоуважаемый?-- спрашивал он каждый раз, делая внимательное и озабоченное лицо. -- Хорошаго немного... Чередов усаживался на диван, закуривал сигару и сообщал последния городския новости. В манере себя держать и в каждом его движении чувствовалось что-то фальшивое и неестественное, что раздражало Ивана Павловича. Раз, когда Чередов сделал попытку подробно выслушать больного, Иван Павлович вспылил. -- Сергей Матвеич, я тебя уважаю, как умнаго человека, к чему же еще продолжать эту глупую комедию? -- Многоуважаемый, у нас есть свои обязанности...-- бормотал врач-друг.-- Я уже говорил, что медицина может ошибаться... -- Ах, оставьте вы меня в покое, ради Бога!.. -- Все-таки, многоуважаемый... Иван Павлович окончательно вспылил и даже закричал, так что прибежала и перепуганная Ольга Сергеевна. -- Нет, так...-- успокаивал ее доктор.-- Мы немножко поссорились... -- Все он врет!-- резко оборвал Иван Павлович.-- Ах, как они меня измучили... Не верю я вашей науке!.. Курьер Евграф знает больше час всех... Да! Он недавно принес мне просфору, вынутую за здравие, и мне было лучше. В передней Ольга Сергеевна извинялась пред доктором, а он поднимал плечи и, отыскивая свою шапку, повторял: -- Бывает, многоуважаемая... Наш печальный долг заставляет переносит все и не обижаться. Да, многоуважаемая... То ли еще терпят ваши, дамские врачи. Много раз Иван Павлович хотел переговорить с женой серьезно о положении своей второй семьи. Теоретически, когда он обдумывал ход дела про себя, обяснение было вполне возможно и естественно. Ведь они уже давным-давно не муж и жена, а хорошие знакомые, и могли, следовательно, разговаривать именно как хорошие знакомые. Кажется, просто и ясно, но стоило Ольге Сергеевне войти в кабинет, как Иван Павлович сразу понимал всю нелепость своего плана. Легче было достать луну и положить ее в карман... Кроме раздражения ничего не получалось, а затем следовало раскаяние и самоедство. -- Неужели она сама не может догадаться, о чем нам необходимо переговорить?-- возмущался Иван Павлович.-- Ведь бедныя дети не виноваты.. Проект переговорить с Марусей тоже не приводил ни к чему, и язык Ивана Павловича прилипал сам собой, когда девушка входила к нему в кабинет и начинала к нему ласкаться, как домашняя кошечка. Впрочем, один раз Иван Павлович спросил дочь: -- Маруся, ты очень любишь Аркадия? -- Очень, папа...-- ответила она совсем просто, как-то по-детски. -- А если б у тебя были другие братья и сестры, ты любила бы и их, как Аркадия? Девушка заметно смутилась и даже покраснела, как смутился и сам Иван Павлович. Конечно, Маруся что-то такое подозревала и, конечно, вперед была на стороне матери. Если б ей было года три больше, тогда можно было бы и поговорить, а теперь она все равно ничего не поймет. Виновато и глупое домашнее воспитание и школа, которая дает какой-то сор знания, а не воспитывает главнаго -- характера, воли, сознания. В конце концов Маруся тоже начинала раздражать Ивана Павловича, как органическое продолжение Ольги Сергеевны. В свое время она будет такой же корректной, безупречной и такой же недоступной для настоящих широких общечеловеческих чувств. Ивану Павловичу казалось, что у каждой женщины в голове лежит какой-то камень, который давит ея мозг во всю жизнь. -- Я не прав...-- тысячу раз повторял Иван Павлович, взвешивая свои отношения к жене и к дочери.-- Да, не прав, потому что болен, а болезнь нарушает равновесие физическое и духовное... Даже покорность и желание ему угодить возмущали Ивана Павловича, как милостыня, которая подается прогоревшему богачу. К чему еще эта комедия? Нужно уметь уважать себя во всяком