мещанина Иванова. Ивана Павловича тяготило и смущало другое обстоятельство, о котором он никогда и ни с кем не говорил. Семейная жизнь Ивана Павловича не сложилась, хотя ни он ни жена не были ни в чем виноваты. Они были даже счастливы, и знакомые завидовали им, как счастливой парочке. Ольга Сергеевна была такая здоровая и жизнерадостная девушка, когда он ее полюбил, а потом она сделалась не менее милой женщиной. Родившаяся первенец-дочь удвоила это счастье. Марусе было уже шесть лет, когда родился Аркадий. Роды были трудные, был и консилиум, и жизнь Ольга Сергеевны висела на волоске. -- Лучше бы мне умереть,-- с женским героизмом заявила Ольга Сергеевна, когда перенесла тяжелую операцию.-- Зачем вы не дали мне умереть? По-своему она была права, потому что ей осталось только одно название замужней женщины. -- У нас есть дети,-- утешал ее Иван Павлович.-- Будем жить для них... Хотя произведенная операция и составляла профессиональную тайну, но все знакомые скоро узнали, в чем дело, и особенно жалели Ивапа Павловича, который сделался соломенным вдовцом. Дамы решили, что он заведет себе вторую семью, и вперед его оправдывали. Конечно, Ольгу Сергеевну жаль, но чем же Иван Павлович виноват? Он всегда был примерным мужем и хорошим семьянином, не в пример другим мужьям. -- В свое время, mesdames, все будет,-- решил вопрос доктор Костецкий, как специалист по женскому вопросу. Сам Иван Павлович никому и ничего не говорил, не жаловался на судьбу и продолжал вести прежний образ жизни. Ольга Сергеевна вся отдалась детям и быстро подурнела -- обрюзгла, осунулась, пожелтела и сделалась неряхой. Может-быть, так вся жизнь и сошла бы на нет и все "дело прекратилось бы за смертью истцов", как говорится в судебных протоколах. Но вышло иначе, и вышло совершенно неожиданно даже для самого Ивана Павловича. К ним в дом время от времени приходила работать швея Настенька, дочь судейскаго курьера. Это была очень скромная девушка, полненькая и застенчивая, почему-то боявшаяся Ивана Павловича, как огня. Иван Павлович видел обыкновенно только затылок Настеньки, когда проходил через ту комнату, где она работала, и вообще не обращал на нее никакого внимания, как вообще на прислугу, которая, на этом основании, тоже боялась его, как Настенька. Раз, когда Иван Павлович уходил на службу, горничная была чем-то занята, и ее заменила Настенька. Подавая шубу, она из излишняго усердия и страха запуталась в калошах и повалилась прямо в обятия к Ивану Павловичу. Он видел в первый раз это девичье лицо, такое красивое от испуга, и поцеловал Настеньку прямо в губы. После этого случая она еще больше стала бояться суроваго барина, а потом случилось то, что давно предсказывали проницательныя дамы и доктор Костецкий. Таким образом получилась вторая семья, и Настенька подарила Ивану Павловичу одного за другим трех детей. Он устроил ее скромно, но прилично, и постоянно заботился. Настенька, очутившись в положении полубарыни, как-то сразу изменилась и сделалась неузнаваемой. Прежняго страха перед Иваном Павловичем и тени не было, а потом явились и свои привычки. Настенька вымогала деньги, показывала необходимые расходы выше, а главное -- свела знакомство с разными очень подозрительными бабами и начала потихоньку попивать. Нашлась и компаньонка в лице какой-то спившейся с кругу вдовы-дьяконицы. Иван Павлович подозревал грустную истину, но ничего поделать не мог, как не мог обвинять Настеньку, жизнь которой все-таки была не красна -- ни баба, ни девка, ни солдатка.
IV.
Эта вторая семья сначала пучила Ивана Павловича принципиально, как явление незакономерное. Естественныя требования природы сталкивались и со строгою буквой закона и с общепринятою моралью. Впрочем, последняя была податлива, а Иван Павлович знал, что его даже за глаза никто не обвиняет, а даже наоборот -- все на его стороне. С одной стороны, маленькое нелегальное увлечение, а с другой -- законныя проявления человеческой природы. Но это внешнее оправдание не делало Ивана Павловича. счастливее, потому что был другой, строгий и нелицеприятный суд, который рос в его собственной семье. По некоторым признакам он знал, что жена скоро догадалась об его отношениях к Настеньке и по женской логике была, кажется, довольна, что все свелось на такую комбинацию. Ведь было бы в тысячу раз хуже, если бы Иван Павлович сошелся с какой-нибудь интеллигентною женщиной, у которой явились бы от него дети и которая потребовала бы развода на законном оснований, Ольга Сергеевна цеплялась за призрак семьи, щадя детей. Но беда в том, что дети подрастали и з одно прекрасное утро могли сделать приятное открытие о существовании таинственных братцев и сестриц. Ивану Павловичу показалось даже раза два, что Маруся
как будто догадывается. Ведь девочки развиваются гораздо раньше мальчиков, и только одни родители остаются в счастливой уверенности, что дети ничего не понимают и не могут понимать, кроме того, что внушается им дома и в школе. Последняя мысль просто убивала Ивана Павловича, и он никак не мог примириться с ней. Что он скажет дочери? Конечно, она будет на стороне матери, и он в ея детских глазах потеряет все. Это последнее соображение заслоняло все остальныя. Как хотите, а ведь в известном возрасте весь фокус всей нашей жизни сосредоточивается именно в детях, которыя являются продолжателями и наследниками всего нашего я. Детский суд самый жестокий, Ивану Павловичу делалось больно, когда его мысли направлялись по этому привычному, избитому руслу, А тут еще случилось такое обстоятельство, которое окончательно убило Ивана Павловича. Раньше была и логика и оправдание, а тут не оставалось уже ничего, кроме вопиющей несообразности. Дело заключалось в переводе Ивана Павловича из гражданскаго отделения в уголовное, да еще прокурором суда. Устроил это, помимо него, его доброжелатель, покойный председатель суда, и в первую минуту Иван Павлович даже не соображаль в полном размере разверзавшуюся под его ногами пропасть. То, что нисколько не касалось его, как члена гражданскаго отделения, ведающаго исключительно имущественными правонарушениями,-- именно это сейчас захватило его всего. Со своей прокурорской каѳедры Иван Павлович теперь должен был громить самого себя, как явнаго нарушителя святости семейнаго очага. А таких дел было немало, и каждый раз ему было как-то неловко обвинять самого себя. На выручку к Ивану Павловичу явилась привычка. Первое жуткое чувство постепенно стушевалось, сменившись какими-то полумыслями, в роде того, что, конечно, это не может так оставаться, но пока ничего нельзя сделать, и т. д. Затем, человек так охотно извиняет себе личные недостатки, являясь лучшим адвокатом. Так дело и тянулось из года к год. Иван Павлович не обращал никакого внимания на начинавшееся недомогание, сваливал его на переутомление. Друг Чередов тоже не высказывался определенно, а только мычал, стараясь уклониться от прямого ответа. В первый раз он узнал о грозившей ему опасности от Настеньки. Она встретила его с заплаканными глазами и долго не хотела обяснить, в чем дело. -- Да что такое случилось?-- начал сердиться Иван Павлович.. Настенька окончательно расплакалась, и, заливаясь слезами, наконец обяснила. -- Скоро вы умрете, Иван Павлин, а как я-то останусь? -- Фу, какия глупости... Кто это вам сказал? -- Все кульеры в суде давно знают, что вы скоро помрете, и только скрывали от меня... Куда я-то денусь? Получилась самая безобразная сцена, начиная с того, что Настенька думала только о себе и, по отношению к Ивану Павловичу, выказала самый откровенный эгоизм. Ни тени жалости или участия именно к человеку, который, по мнению курьеров, должен скоро умереть. Иван Павлович настолько растерялся, что решительно не знал, что ему отвечать этой безумной. В конце концов он про себя оправдал ее, как женщину-мать, которая в своем лице заботится о судьбе детей. Он уже давно сам думал об обезпечении своей второй семьи и все как-то откладывал день за днем. Да, он купит небольшой домик и положит в банк на имя детей обезпечивающий их воспитание капитал. -- Дьяконица-то вот что говорит,-- обясняла Настенька:-- в суд, говорит, надо подать, пока жив, а как помрет, говорит, все законным детям и достанется. Ну, я-то не такая, чтобы на зло вам делать. К довершению картины от Настеньки пахло уже прямо водкой, что было хуже всего. -- Зачем вы пьете, Настенька?-- спрашивал Иван Павлович, стараясь придать мягкость своему голосу. -- С горя выпила рюмочку... Какая моя жизнь, ежели разобрать? Не в людях человек... А помрете, так я и на похороны-то не посмею прийти... Только себя и вас срамить. -- От кого же курьеры слышали, что я умру? -- От вашего доктора Чередова... Он был вызван в суд и говорил в судейской комнате, а курьеры слушали. -- Все это глупости, а вот вы водку не должны пить. -- Скучно сделается -- вот и выпьем с дьяконицей. Она-то такая же горюша, как и я. Удивительнее всего то, что Настенька относилась к Ольге Сергеевне с какой-то особенною ненавистью, точно она была главною виновницей ея неудачно сложившейся жизни. Эта несправедливость коробила Ивана Павловича, но что он мог ответить Настеньке, когда чувствовал виноватым одного себя? -- За меня хороший иконостасный столяр сватался,-- обясняла в сотый раз Настенька.-- А я-то оказала себя совсем дурой. Он женился на моей подруге, вот как хорошо сейчас живут... И домик свой, и лошадь держит, и все у них есть. Настенька опять была права... Конечно, ей лучше было выйти замуж за