положении. К конце концов самым близким человеком оставался все-таки курьер Евграф. Иван Павлович чувствовал себя как-то спокойнее, когда он был где-нибудь близко, и выпросил у председателя позволения оставить старика на время у себя. Евграф был средняго роста человек, сгорбленный, с несоразмерно длинными руками и какой-то обтрепанной бороденкой. Он ни за что не соглашался сесть в генеральском кабинете, а пристроил себе кухонную табуретку за дверьми. -- Разсказывай что-нибудь...-- говорил ему Иван Павлович, лёжа с закрытыми глазами. -- Прикажете про войну? Очень вредное это дело... Мы Шипку заступили у турки. Как же... Ух, тяжело было!.. Идет-идет солдатик, бывало, и падает, ей-Богу! Отощали, обезсилели, оскорбели... В лазарете-то близко пяти тыщ тифозных накопилось. Ну, и лежишь, а напиться подать некому... И дохтура и милосердныя сестры тоже все больные. К этой теме Евграф любил возвращаться, с трудом вызывая в памяти картины далекаго прошлаго. Иван Павлович отлично понимал, к чему он подводил речь: вот вы, дескать, ваше превосходительство, лежите в сухе и в тепле, и всякий уход за вами, а там напиться некому было подать. У каждаго несчастия есть еще более несчастный двойник... Ивану Павловичу нравился самый тон, каким разсказывал Евграф,-- спокойно, ровно, тягуче, совершенно равнодушным тоном, как разсказывают сказки. Ведь, и в самом деле, жизнь каждаго человека -- сказка, интересная для него одного. -- Ну, а как турки, по-твоему?-- спрашивал Иван Павлович, чтобы поддержать разговор. -- Что же турки, ваше превосходительство,-- ничего, хороший народ. Озорники, конечно, а так ничего. Совсем хороший народ... Бывал я и в ихних деревнях. Ничего, хорошия деревни. Свой порядок везде... У себя-то всякий будет хорош. Нет, ничего. -- А зачем они по нескольку жен держат? -- Ну, это пустое совсем, ваше превосходительство... Такой, выходит, у них закон. К женщинам Евграф относился с чисто-мужицким презрением и как-то стыдился даже говорить о них. -- Конечно, жаль,-- резонировал он по поводу турецких баб.-- Хоша она и турецкая, а все баба... Ребятишек это тащат, ревут неточным голосом, ну, и всякое прочее, что полагается бабе. Иван Павлович тогда чувствовал на себе особенно внимательный взгляд Евграфа, и ему казалось, что он чего-то не договаривает. Помнется, пошевелит даже губами и все-таки ничего не скажет. "Вероятно, ему хочется сказать, как Настеньке,-- соображал Иван Павлович:-- помрете вы, мол, скоро, ваше превосходительство"... Ведь настоящий, не испорченный русский человек относится к смерти, как к безразличному факту, в чисто-философском смысле. И самому Ивану Павловичу хотелось откровенно разговориться с Евграфом, и это желание его одолевало все сильнее,-- именно с Евграфом и ни с кем больше. Ум у него такой простой, ясный, как хорошая дорога, по которой не заблудишься. Раз Евграф особенно выразительно мялся в дверях, так что Иван Павлович невольно его спросил: -- Ты что-то хочешь, вероятно, сказать мне? -- Никак нет-с, ваше превосходительство.., Помявшись еще немного, Евграф на цыпочках подошел к дивану и подал грязный конверт без всякаго адреса. Иван Павлович сразу догадался, от кого это послание. -- Как оно к тебе попало, это письмо? -- А оне, значит, Настасья Гавриловна, приходили в суд и узнали, что я, значит, бываю у вас. Ну, и того, просили передать безпременно в собственныя руки... -- Она могла послать по почте... -- Опасятся.. Иван Павлович нахмурился. Письмо было написано безграмотно, и в нем повторялись уже известныя жалобы. Для большаго впечатления Настенька прибавила, что надо бы благословить детей, хотя они и незаконныя, а привести их она, не смеет, да барыня ее и не пустит. Как ни сдерживался Иван Павлович, но это письмо его сильно разстроило, и он принял двойную дозу каких-то успокаивающих капель, Евграф почтительно стоял в дверях, вытянувшись по-военному и как-то глупо, моргая глазами. Иван Павлович прошелся по кабинету, потер лоб и, остановившись перед ним, проговорил в упор: -- Ты понимаешь, в чем тут дело? -- Точно так-с, ваше превосходительство... -- Ну, так как ты думаешь? -- Что же, дело обнакновенное, ваше превосходительство. Известно, ежели, значит, дети... Тут уж баба кругом завязла, и нет ей никакого ходу. Только эта беда вырастает... -- Когда еще вырастет... -- Очень даже просто, ежели по нашему сословию. Не всем господами быть, да оно, пожалуй, и лучше, ежели попроще. Видимо, Евграф уже разрешал про себя все сомнения, терзавшия Ивана Павловича: ведь Настенька-то из простых, "кульерская" дочь,-- ну, и дети у Настеньки тоже должны итти по-простому. Иван Павлович медленно шагал по кабинету, взвешивая про себя эту схему Евграфа: старший
сын -- столяр, второй -- портняжка, а дочь -- горничная или швейка... Очень недурно. А главное -- он будет лежать в могиле, безсильный и безвольный, чтобы сделать что-нибудь.
VI.
Через Евграфа Иван Павлович вступил в переписку с Настенькой, делая последния распоряжения на случай смерти. Евграф окончательно поселился у Ивана Павловича и день и ночь дежурил около кабинета. Барину день это дня делалось хуже. Особенно плохо бывало по ночам, когда барин начинал тосковать. Пробовала дежурить около него Ольга Сергеевна, но это только раздражало больного. Она слишком старалась ему угодить и не понимала с перваго взгляда, как Евграф. Маруся окончательно ничего не умела, хотя Иван Павлович и не мог на нее сердиться. Обыкновенно Ольга Сергеевна дежурила в гостиной, прислушиваясь ко всему, что делалось в кабинете. Она была рада и тому, что хоть Евграф может угодить. -- Дело совсем плохо, многоуважаемая,-- сообщил ей доктор Чередов.-- Болезнь идет быстрыми шагами... -- Никакой надежды? -- Единственная надежда на ошибку в нашем диагнозе... Иван Павлович уже не мог спать у себя на диване, а проводил ночи в кресле, в полусидячем положении. Он не спал, а только забывался на некоторое время, погружаясь в галлюцинации. Начинали появляться припадки удушья, и он должен был подниматься, чтобы перевести дух. Евграф и тут умел услужить и поднимал барина своими длинными руками, крепкими, как дерево. -- Плохо, Евграф...-- шептал Иван Павлович, когда немного приходил в себя. -- Терпеть надо, ваше превосходительство... Прежде смерти никто не помрет. После каждаго припадка у Ивана Павловича голова долго кружилась, руки делались холодными, на лбу выступал холодный пот. Ему все казалось, что он проваливается и летит в какую-то бездну. Но вместе с этим наступали какия-то бодрыя полосы, когда Иван Павлович почта забывал о своей болезни и начинал думать, как думают здоровые люди. Все его мысли опять сосредоточивались на суде и своей прокурорской деятельности. Ведь эта дурацкая болезнь только "перерыв заседаний", не больше того, а потом все пойдет по-старому. Вот и курьер Евграф, который опять будет таскать тяжелый прокурорский портфель, набитый "делами". Иван Павлович видел почти себя за прокурорским пюпитром, а кругом знакомыя лица членов суда, адвокатов, судебнаго пристава, секретаря. -- Вот и хорошо, Иван Павлыч, что вы понравились,-- повторяла голоса.-- Пора и за работу... -- Да, я много пропустил, господа... -- Но ведь вы никогда не брали отпусков. Понемногу догоните. Эта галлюцинация повторялась с такою яркостью, что Ивац Павлович чувствовал даже тот особенный воздух, который с испокон веков утвердился во всех присутственных местах. А потом весь суд, со всею своею обстановкой, точно таял, и курьер Евграф являлся одной из тех соринок, какия неизбежно остаются после великаго таяния. Особенно ярко эти галлюцинации происходили ночью, и Иван Павлович не мог их разогнать. Почему-то опять выплывало на поверхность дело мещанина Иванова, и Иван Павлович стоял за прокурорским пюпитром, строгий, корректный, неумолимый. -- Вашескородие, я больше не буду,-- уверял со скамьи подсудимых мещанин Иванов, воровато, не мигая глазами. -- Мещанин Иванов лгал всю жизнь,-- говорил Иван Павлович, обращаясь к присяжным. Да, лгал... и у нас нет гарантии, что он не будет лгать потом, если вы вынесете ему оправдательный вердикт... Закон то же самое, как математическая формула, и, как таковая, не может быть ни строгим ни лицеприятным, а только справедливым. -- Именно нелицеприятным...-- повторяет жиденьким тенорком мещанин Иванов и начинает улыбаться. С этого пункта начиналось самое удивительное превращение. Мещанин Иванов как-то исчезал, а его место занимал сам Иван Павлович,-- один Иван Павлович стоял за прокурорским пюпитром, а другой Иван Павлович сидел на скамье подсудимых. -- Ваше имя и звание, подсудимый?-- спрашивал Иван Павлович-прокурор. -- Действительный статский советник Иван Павлов Мухин,-- не совсем твердо отвечал Иван Павлович-подсудимый. -- Вам известно, в чем вы обвиняетесь; признаёте ли вы себя виновным? Иван Павлович-подсудимый несколько времени смотрит на Ивана Павловича-прокурора и отвечает: -- Я затрудняюсь отвечал категорически... Может-быть, и виновен, а может-быть, и нет. Секретарь читает обвинительный акт, причем подробности дела излагаются с протокольною точностью. Описывается женитьба Ивана Павдовича-подсудимаго, болезнь жены и печальный финал, а потом является швея Настенька и все последствия ея появления. Ивану Павловичу-подсудимому делается жутко, когда перед всеми разсказываются его интимныя семейныя дела,-- он вскакивает и заявляет: -- Вы видите,