Анька-балерина разбегается и делает через всю сцену «гранд па де ша», «большой прыжок кошки». Анька-балерина лучезарная, такая красивая, она завораживает, зрители смотрят на неё, не дыша.
Если бы сцена была бесконечной, то «гранд па де ша» длился бы вечность. Но у сцены есть кулисы, и Анька устремляется в них. А в кулисах железный скрип: открывается дверь с номером 8, Анькина квартира. Оттуда выглядывает тётя Мила, Анькина мать, и зовёт ужинать: «Аня! Хватит фигнёй страдать и сними эти белые тапочки, сейчас так сиганешь, что пол обвалится, свалишься к соседям, мы потом тётю Женю из подвала год будем выковыривать, а с тебя белые тапки можно будет уже не снимать».
Грациозная прима-балерина большого театра валится на пол шестидесятикилограммовой тушей и медленно стекает со сцены в оркестровую яму шмяк!
Её глаза.
В них горе размером с Млечный путь.
Это выражение глаз мне до мозоли знакомо, где-то я его уже видела
Где же?
Я отрываюсь от Анькиных окон. Анькиных! Не Пончиковых.
Я выжата, только что из стиралки, отжали при тысячи двухстах оборотах. А глаза, наоборот, выставлены в режиме «Полоскание», нажата кнопка «Запуск».
Еще не всё, загляни-ка сюда, Максим деловито направляет меня в другое окно, самой мне что-то уже сильно расхотелось подсматривать.
Ой, это же Мишка-хрю-хрю. Он тоже из моего дома. Мишка с мамой в кухне. На Мишке фартук, мама теребит его волосы рукой, испачканной в муке. Мишка рад и продолжает раскатывать тесто по столу. Делают чебуреки. Мама показывает, сколько фарша положить в раскатанный круг и как красиво защепить края. Мишка кладет фарш, складывает круг из теста пополам и прижимает края вилкой. Мишкина мама целует его в щечку. Мишка сияет начищенным ботинком.
В кухню заходит худосочный мужчина в майке и трениках, с татуировкой на плече и наблюдает за ними со стороны. Мишка и мама не замечают его. Я понимаю, что это отчим. Мишкин папа два года назад погиб в автомобильной аварии, об этом нам Инесса рассказывала.
Ой, посмотрите-ка, какая славная дочурка, отчим теребит Мишкины вихры на маковке. Заботливой вырастет, бабулечек через дорогу переведет, сопельки малышам вытрет, да, Мишутка? и скалится. А может тебя не Мишей, а Машей будем звать? А, Лидок, обращается к Мишкиной
я успела о ней подумать, как в кухню заходят еще одни треники. Без дыр на коленях, зеленого цвета. Господи, она и дома без зеленого не обходится. Инесса нависает садовником над лепестком розы. Лепесток с дырами на коленях выпрямляется, тянется к садовнику за поливом, но садовник подтягивает выщипанные брови к переносице, достает секатор и давай обрезать:
Я тебя тысячу раз говорила: смотри на окончания, смотри на окончания, ну сколько можно объяснять? и хрясь ему подзатыльник. Взъерошенная роза побелела, почесала лысую коленку, буркнула матом и снова склонилась над учебником.
Бедный несчастный Борис Борисович, подумала я и прыснула со смеху.
Да зачем ему французский-то? вопрошаю, давясь.
Ну хочется человеку, сквозь ржач отвечает Макс. Не всё ж физруком быть, пора и о культуре души подумать.
О культуре физкультурной души? меня задушила новая волна смеха.
В комнату заглянула улыбка от Марины Ивановны. У меня как-то не поворачивается назвать её Мариной без Ивановны. Почему-то.
Ребята, заканчивайте ржать, прошу к столу, взрослые уже в сборе, только вас не хватает, прощебетала улыбка. Марина Ивановна говорила так звонко и тонко, будто на ветке трели насвистывала. А я поняла, что жутко голодная.
Из кухни доносились ароматы свежеиспеченной еды и горячий спор. Мы вошли. За столом сидели двое мужчин, светловолосый со смеющимися глазами и русый с серьезными глазами. Светловолосый указывал пальцем в небо и с улыбкой говорил, что «летал туда не раз и никакого бога там не заметил». Русый часто моргал глазами и строго отвечал, что «Бог есть и всё тут».
Значит, светловолосый папа Макса, космонавт. Я, наверное, дыру в нем протерла так пристально и въедчиво рассматривала. Надо же, космонавт на расстоянии вытянутой руки, вот так сидит за столом и ест. В моей кастрюльке закипали вопросы. Я с надеждой посмотрела на Макса, он представил нас: Константин Петрович папа, преподобный Серафим мой дядя, «своим» можно называть просто дядей Серёжей. Я подумала, что это скорее всего тот самый дядя, которого Макс заменял в церкви в тот день, когда на нас с Анькой напал Иисус.
Меня и Максима усадили за стол, выдали по тарелке и пожелали «приятного аппетита». Прямо как в детском саду, только очень душевно. У нас дома никто такого друг другу не желает.
Стол ломился от еды. Папа Максима налил в три бокала апельсинового сока, еще в два вина и запустил одним бокалом в Марину Ивановну, вторым в дядю Серёжу. Я опешила, а остальные рассмеялись.
Так всегда бывает после полета в космос, начал Константин Петрович, помогая жене выудить бокал из салата, надо привыкнуть к земному притяжению. В невесомости ведь как отпустил предмет и он завис на месте, пальчиком подтолкнул и он поплыл, не надо ждать, пока кто-то возьмет у тебя из рук.