Мой Пончик оказывается ближе нас двоих к несчастному. Мужик не теряется и хватает Аньку за ногу. Это он зря, потому что нога у Аньки обширная, держаться за неё неудобно. Анька от прямой атаки сваливается на пол, мужчина тут же добирается до её руки и цепляется за нее, а сам медленно и со скрипом уходит под пол.
Рядом с Анькой я. Анька загребает меня. А меня выхватывает новенький. Его рука чудесным образом материализовалась прямо перед носом. Анька тянет меня за правую руку, новенький за левую, а сам упирается в стол колбасного цвета. Стол массивный, как советская эпоха, поэтому держит всех нас надежно. Тучный мужчина пытается выкарабкаться из провала. Но сегодня не его день: пол снова хрустит и теперь любитель сервантов уходит под него с головой. Наша человеческая гирлянда туго натягивается.
Новенький кричит жирному искусствоведу, чтобы тот прыгал. Но потолки в Музее высокие,
да там все триста в том любителе скопилось, смеюсь про себя.
Боже спаси и сохрани, бабушка кидается крестить посылку с Алиэкспресса. Врач скорой помощи завершил все бумажные дела у окошка приема таких несчастных, как я, и меня покатили на рентген. Мама пошла оформлять платную палату, а бабушка спросила у медсестры, нет ли в больнице молитвенной комнатки, где можно свечку поставить за здравие. Медсестра сперва опешила, но потом нашлась и ответила, что «тут палат-то не хватает, какие вам еще комнатки с иконками» Тогда бабушка выругалась и велела доложить ей, «где тут у вас главный отсиживается».
Новенький пошёл со мной. Он просто шёл рядом, молча, пока мы не доехали до нужной двери.
Мальчик, дальше нельзя, сказал врач, и захлопнул перед новеньким дверь. На меня кувалдой опустилась боль. Нестерпимая. В голове щелкнуло, а дальше снова темнота.
***
Когда я очнулась, палата была залита солнечным светом. Таким лимонным, что глаза прослезились. Рядом со мной мама.
О, привет, сказала она нежно и даже осторожно. Такого тона я от нее, пожалуй, не припомню. Кроме нас в палате никого. Мне не больно. Мне странно. Мама подозрительно ласковая.
Что с ногой? спрашиваю.
Оскольчатый перелом голени. Тебе сделали операцию.
Операцию! Ничего себе. Я с трудом соображаю, что такое «голень» и совсем не понимаю, что такое «оскольчатый», но оба эти слова меня пугают.
Я буду ходить? пищу комариком. Мама улыбается. У нее красивая улыбка:
Обязательно, она закрывает ладонями свою улыбку, оттуда доносятся всхлипы, напугала ты нас. Очень напугала.
Мама меня обняла. Она одета в деловой костюм, но пахнет от неё домашним махровым халатом, который вобрал в ворсинки запахи мыла, жареной картошки, телевизора, неспешной пустой болтовни за кухонным столом: домашнего уюта. Я зарываюсь в маму носом и втягиваю в себя этот вкусный запах. От мамы веет редкой теплотой. Я цепляюсь за неё руками, но ей, видимо, неудобно долго стоять в такой обнимательной позе, она вырывается и садится обратно на больничный стул.
Прикинь, я тут в коридоре наткнулась на родственников одного обвиняемого, так они как увидели меня, чуть в обморок не попадали, мама снова смеется, в зале суда судья, в больнице судья, ну да, я еще и в магазин хожу. Надеюсь, там они меня не встретят.
Я начинаю любить свою сломанную и прооперированную ногу. Ни разу за всю мою сознательную жизнь мама со мной ТАК не разговаривала, по-свойски, на одном уровне. «Прикинь»! Может я сплю? Надо почаще прыгать со второго этажа. Жаль только для этого никаких конечностей не хватит.
Нога болит, но уже не так зверски. Терпеть можно.
К нам заходит бабушка с обширным пакетом и ставит его на стол. Пакет пахнет едой. Что-то вкусненькое принесла! Но бабушка не спешит его разворачивать. Сначала проходится по стенам: расклеивает бумажные кресты на клейкой ленте. А вот теперь шуршит пакетом, который терпеливо ждал, пока стены не осветятся. Я уже знаю, что в нем аромат долетел до моего носа, заполнил палату, вытолкав взашей больничный смрад. Жареная картоха! На сале. Я её за километр учую. Моё любимое блюдо. Еще горячая. И как она её смогла с пылу с жару притащить? Наверное, бог пожарил и ниспослал. Ну или на худой конец бабушка маленький Мук с сапогами-скороходами. Только сейчас мне это неважно, я набрасываюсь на тарелку и давай ходить по ней ложкой, как очумелая.
Настроение супер.
Извини, что обещание свое не смогу выполнить, говорю, жуя.
Какое? спрашивает мама.
Как? Я же обещала уроки выучить сегодня ночью, а видишь, что вышло.
Господи, еще не вечер, смеется бабушка. Вся ночь впереди.
Ну-у, подхватывает смешинку мама. Притащим тебе учебники, разложим, будешь учить, а ответы на гипс записывать.
Мама достала из сумочки ручку, откинула больничную простыню и нарисовала веселый смайлик на моей загипсованной части ноги. Бабушка выхватила у мамы ручку и выдала тоже смайлик, только удивлённый, с разинутым ртом. В душе у меня словно шоколадной пастой намазали. Такой густо-о-й, со свежей датой выпуска.
Чему это он удивляется? радостно спрашиваю сквозь картошку.
Господи! Как чему? Тому, что некоторые в музеях ноги ломать умудряются.