Но с кухни ничем вкусным не несет. Я нахожу на плите жареную Любительскую, прилипшую к сковороде, кашу-минутку в кастрюльке (других у нас не варится) и позавчерашний хлеб в мешочке на столе. Нет настроения что-то подогревать, поэтому беру хлебный квадрат и смазываю его холодной колбасой, которую предварительно отковыриваю со сковороды вилкой. Воду для чая подогрею, ладно уж.
За мной заходит Анька. С собой несет мешочек пончиков, купленных в кулинарии.
Привет, и откусывает пончик, посыпанный сахарной пудрой.
Вкусно? спрашиваю.
Было бы невкусно не ела бы.
Логично.
Угощайся, протягивает мне один. Я беру и надкусываю:
Улёт! я съедаю его одним махом. Давай еще.
Что это с тобой? Решила поправиться? удивляется мой Пончик.
Разве с двух пончиков растолстеешь? Чтобы стать таким же пончиком, как ты, мне надо Камаз таких вот пончиков приглушить.
Я снова кусаю пончик.
Я да будет тебе известно на балет записалась! громыхает среди ясного неба.
Я чуть не подавилась.
И что? Взяли?
Прикинь, да, Анька торжествующе отряхивает свои пальчики сарделечных размеров от сахарной пудры и лезет в мешочек за еще одним.
Где ж ты пуанты возьмешь? смеюсь. Чтобы тебя взгромоздить, нужны не деревянные, а стальные. А такие вряд ли продаются.
Я смотрю на часы, на них всё плохо:
Блин, Анька, бежим.
Натягиваю куртку, сую руку в правый карман, а там мой балет покоится. Который гимнастика. Надо же, шестьдесят кило решились пойти на балет.
В автобусе рассказываю Аньке свой ужасный сон за
исключением части с поцелуем.
Да уж, ты вчера как с Луны свалилась, пришибленная по школе шарахалась, говорит Анька. Мне мама сказала, что не надо ржать до чёртиков, тогда никто пальцем грозить не станет.
Ну так оно и есть. Ржать надо тише и в других местах.
У Аньки заурчало в животе так громко, что водитель чуть в столб не врезался.
Ты опять есть хочешь? спрашиваю.
Угу, вздыхает моя балерина. Хорошо тебе, у тебя такая классная фигура, и есть никогда не хочешь. Мне бы так.
Как же не хочу, я вспомнила завтрак.
Около музея толпа народу, все в приподнятом настроении, жужжат, словно одна большая пчела, что нашла медоносное поле. Присматриваюсь.
А-а-а. Ясно. Телевидение. Снимают сюжет про музей. Пятый «Б» скачет перед камерой, а с ними и Антон Карпович не хуже. Он доскакался и у него берут интервью.
Сонечка! Антон Карпович закидывает на меня невод и подтягивает к камере. Теперь и я попала в кадр, как главное и безусловное достояние нашей гимназии, которое посещает на досуге музеи. И изучает китайский. И побеждает на Олимпиадах. И уже готовится к достойной сдаче ЕГЭ.
Наконец заходим в музей. Я шарю глазами. Не по экспонатам, а в поисках новенького. Интересно, он уже здесь?
Да. Он здесь.
Что он вечно с этим Котовым ошивается, в друзья к себе прописал что ли?
Мы заходим в пещеру с рисунками мамонтов. Выглядит прикольно, мрачновато, у ног журчит водичка, стены из скал, правда пахнет не сыростью, как в природе, а подогретой в микроволновке гречкой. Видимо у музейных работников обеденный перерыв. Проходим зал с аквариумами, попадаем к скелетам предков, изучаем «самую богатую коллекцию бабочек нашего края» (один музейный сотрудник таки не обедает, как его коллеги, шарахается с нами), «а тут у нас представлены монеты всех эпох». Новенький внимательно слушает. Иногда посматривает в мою сторону. Я же делаю вид, что не замечаю его, а замечаю только «интересную» историю нашего края.
Наш класс поднимается на второй этаж. Тут история, начиная с 19 века. Ничего особенного: канализационные трубы, платьишки с сапожками, музыкальные инструменты, на которых играли прабабушки и прадедушки. Пацаны нашего класса облепляют двигатель Москвича 412 модели. Девочки рассматривают детские коляски мэйд ин Раша в 70-80 годах. Мы с Анькой заваливаемся в квартиру советской эпохи.
Кроме нас экспозицию изучает корпулентный мужчина лет пятидесяти. Он переминается с ноги на ногу возле серванта с мутными стеклами и чайным сервизом внутри. То так на сервант посмотрит, то эдак. Отойдет, потом опять приблизится. Будто это не пыльная раскаряка на облезлых ножках, а картина Айвазовского. Пол под любопытным Гаргантюа поскрипывает. И даже немного проминается. Того и гляди провалится. Я отвожу взгляд на полшага от сервантного зеваки и замечаю классную вещь: печатную машинку. Она стоит на глянцевом столе цвета сырокопченой колбасы, в центре вязаной кружевной салфетки.
Анька, зацени, я подсаживаюсь за стол и заношу пальцы на советский комп. Буквы на пожелтевшей клаве стерты: какой-нибудь репортер начала 20 века старательно молотил по ней своими мозолистыми конечностями, писал заметки в местную газетищу о посеве и помоле, об октябрятах, пионерах и комсомоле.
Зачетный ноут, хихикает Анька. Ей тоже захотелось клацнуть. Анька подлетает ко мне и толкается: старается спихнуть с репортерского места своей обширной пятой точкой. Но меня не так-то просто сдвинуть с насиженного за минуту стула. Я упираюсь, а вместе мы ржём. И тут
Тучный мужчина берет и проваливается вниз на половину себя. Видно, так долго и старательно любовался сервантом, что протер пол до дыры. Мы с Анькой перестали толкаться и резко встали. Мужик провалился прямо позади нашего стула.