Я о другом думал, поспешил я оправдаться. Я думал о бусах и компьютере.
В лесу, изрезанном тропинками, но почти не загаженном, Катрин постелила на траву газету. Я поставил на газету банки с пивом и две из них открыл. Они были теплыми и плевались пеной.
Солнце пробивалось сквозь молодую и остро пахнущую березовую листву. Мне захотелось березового сока, но мы опоздали раз пошла листва, сок не побежит.
А в детском доме я писал стихи, сказал я. Меня звали Лермонтовым.
Почему не Пушкиным? спросила Катрин.
Потому что я имел наглость сказать, что люблю Лермонтова больше.
А теперь?
И теперь больше.
Прочти стихотворение, попросила Катрин.
Какое?
О котором сейчас вспомнил.
Ты слишком прозорлива, Катрин.
Мужчина должен думать, что свободен в своих решениях... и капризах.
Тогда я не буду читать.
Все равно тебе хочется.
Я его забыл.
Ну, как хочешь...
Только последнюю строфу.
...А капли стучат и плещут в стакане.
Весеннее утро. Рассвет невесом.
И с каждой каплей прозрачнее станет
Мутный сначала березовый сок.
Это не Лермонтов. Это ты.
Катрин открыла еще одну банку. Сдула пену. Я растянулся на траве и смотрел, прищурившись, на облака.
Земля не холодная? спросила Катрин.
Я закаленный, я детдомовский.
Для меня в этом есть анахронизм. Детские дома были сто лет назад. Ими командовал писатель Макаренко.
И Железный Феликс.
Если простудишься, раздружусь, сказала Катрин.
Мне хотелось поцеловать ее, но ей этого не хотелось. Я спросил:
Ты хотела бы летать?
На самолете?
Сама.
Без крыльев?
Без крыльев.
Это называется левитацией, назидательно сказала Катрин. А левитации не бывает. Это мистика.
Это мистика для первобытных землян, но не для существа высшего порядка...
Она склонилась надо мной и посмотрела на меня в упор.
Угадай мои мысли! потребовала она.
Я не умею.
Тогда почувствуй мои мысли!
Не мучай меня. Я все равно не признаюсь, так как не хочу получить пощечину.
Твое молчание тоже оскорбительно.
Она коротко размахнулась и дотронулась до моей щеки ладонью. Ладонь была сухой и горячей.
Очень жарко, сказала Катрин. И все потому, что ты не разрешаешь мне закалывать волосы наверх.
Ты меня не спутала с кем-нибудь?
Я тебя ни с кем не спутала. Неделю назад ты сказал мне, что любишь, когда у меня распущенные волосы.
Ты мне нравишься в любом виде, заверил я.
Но с распущенными волосами больше.
С распущенными больше.
Я принял ее жертву.
Она сидела, опершись ладонью о траву. Рука у нее была тонкая и сильная.
Катрин, сказал я, выходи за меня замуж. Я тебя люблю.
Ты меня не любишь, возразила Катрин.
Я повернулся на бок, дотянулся губами до ее руки и поцеловал по очереди ее длинные загорелые пальцы.
Если ты выйдешь за меня замуж, сказал я, то я всегда буду казаться тебе красивым. Как артист Янковский.
Устанешь, сказала Катрин. И я устану.
Давай попробуем.
Ты сошел с ума, заявила Катрин. Ты же чужой человек. Опасный.
Агент ЦРУ? спросил я.
Хуже, пришелец из космоса.
Никто, кроме тебя, так не думает, сказал я. А гипнотизировать дураков я умею с детства. Ведь тебя мне не загипнотизировать?
Разве я знаю? А может быть, я сижу здесь с тобой, потому что загипнотизирована?
Она сказала это как будто в шутку, а на самом деле серьезно. Она выпрямилась и забрала от меня свои пальцы.
Нет, сказал я. Я позволил себе сделать это только один раз.
Знаю. Когда у меня на Красной площади заболел зуб, правда?
А ты мне даже спасибо не сказала.
Из леса вышла лосиха. У нее было грустное верблюжье лицо. Может, оттого, что она чувствовала себя неполноценной без рогов. Нас она будто не замечала. Понюхала пивные банки, глубоко вздохнула и пошла в лес, медленно переставляя ноги, словно училась ходить.
А больше ты мне ничего не внушал? спросила Катрин.
Она была настолько погружена в свои мысли, что не заметила визита лосихи.
Я не ответил ей, потому что лосиха обернулась от густых кустов, в которых намеревалась скрыться, и посмотрела мне в глаза.
Я тебе не верю, сказала Катрин.
Мы допили пиво, а пустые банки завернули в газету и положили ко мне в «дипломат». Мы были борцами за чистоту природы. Я впервые увидел Катрин на митинге «Гринписа» на Пушкинской площади. Она там была активисткой, а я проходил мимо и загляделся на нее.
Мы вышли из парка, когда загудели первые комары, отряхивая с крылышек сладостную жару, а у входа на круге зажглись фонари, желтые в синем воздухе.
Я проводил Катрин до ее подъезда, но она не пожелала поцеловать меня на прощание. Чем-то я ее прогневил, но чем, я не догадался.
Я пошел домой пешком. Мне было так грустно, что я придумал работающий вечный двигатель, а потом доказал, почему он не будет работать. Порой так хочется опровергнуть законы физики, но пока это у меня не выходило.
Доказательство и контрдоказательство были очень сложными, и я почти забыл о Катрин.
И вдруг я понял, что, когда вернусь домой, зазвонит телефон и расстроенный Крогиус, который поссорился со Светкой и не поехал на дачу, сообщит мне, что наше открытие не состоится. Может быть, из-за неумелого Нечипоренки, а может, потому, что мы с Крогиусом дураки.