Эх, был бы жив Борис, работал бы сейчас учителем в нашей школе. Я бы внуков нянчила, печалится бабушка.
Ты что, Марья, бога гневишь шелестит бескровными губами Карпушиха. Вон у Лидии Мансуровой муж вернулся после похоронки, жив, здоров. Может, и Борис где-то служит, а сообщить о себе ему нельзя, тактика не велит.
Олхон затихает от малопонятного слова «тактика», докуривает трубку самосада, выбивает тщательно пепел и прощается.
Бабушка и внучка идут в потёмках по длинной улице села. За глухими заборами хрипло лают собаки, спущенные на ночь с цепи. Радуясь недолгой свободе, псы в отместку хозяевам за тоскливое дневное сидение устраивают сварливую перебранку. Нилка вздрагивает, когда слышит близко горячее дыхание и лай собак.
Олхон идёт, не глядя под ноги, не обращая внимания на щели и дыры в тротуаре. Походка у неё не такая уверенная, как днём, неровная, будто вот-вот споткнётся и упадёт. Нилке тревожно за бабушку, она крепко держится за её руку и торопит домой.
Девочка знает: сегодня
бабушка долго не заснёт, снова в какой раз Уяна станет перечитывать при тусклом свете керосиновой лампы солдатский треугольник последнее письмо Бориса, присланное из госпиталя. А вернее, это уже было не его письмо, писал сосед по палате под диктовку Бориса.
«Дорогие мои, родные! Сейчас я лежу в полевом госпитале. Рана серьёзная, но не опасная, так что, мама, сильно не переживайте за меня. Здесь много земляков-сибиряков, они меня подбадривают. Мы все в госпитале живём одной надеждой: скорее бы поправиться. Часто вспоминаем родных и свои родные места.Эх, скорей бы закончилась война! Вернусь я домой, и все поедем в город. Мы с сестрой станем учиться. Нилка будет жить с нами. Берегите себя. Борис».
Поздно вечером, успокоясь, бабушка достаёт из громадного сундука, окованного по углам узорчатым железом, заветный костюм, который надевал Борис на выпускной вечер в школу. Олхон встряхивает костюм, проверяя, не завелась ли моль, пересыпает свежей махоркой. Потом украдкой взглядывает на новенькие, ни разу не надёванные хромовые сапоги, которые выменяла зимой у проезжих горожан за два куля картошки. Стоят, бравые, ждут не дождутся своего молодого ловкого хозяина.
Ей казалось, что Уяна и Антонина слишком медленно собираются. Скорее бы, скорее закрыла Антонина свой скрипящий чемодан! Они с Уяной поедут в город, проводят Антонину, прокатятся вдвоём на пароходе, вот только жаль, что бабушки не будет с ними. Нилка даже поделилась своими новостями с дворовым псом Далайкой, который в ответ на откровенность благодарно лизнул её в щёку.
Наконец вещи уложены, чаи выпиты, все ненадолго присели перед дорогой. У ворот затарахтела полуторка Антона, сына Дарьи Карпушихи. Нилку посадили в кабину, Уяна и Антонина забрались в кузов. Бабушка торопливо совала внучке конфеты и пряники, обнимала и целовала, но той хотелось одного лишь бы машина тронулась в путь. Наконец полуторка двинулась вперёд, поднимая облако белёсой пыли.
Уставшая от духоты, запаха
Баторовы жили в самом центре большого города в кирпичном пятиэтажном здании с двумя крыльями. Нилка никак не могла привыкнуть к этому мрачноватому дому с однообразными рядами окон, с плохо освещёнными подъездами. Вечерами дом преображался: окна загорались оранжевыми, зелёными, жёлтыми, голубоватыми огоньками, и не было ни одного окна, в точности похожего на другое, в каждом шла своя жизнь.
Перед домом росли старые дикие яблони. В солнечные дни к ним слетались голодные воробьи, поднимали весёлую трескотню. После воробьиного налёта на снегу оставались красные плоды и сухие листья. Потом появлялись голуби, опытные городские старожилы, доклёвывали падалицу и по очереди грелись у круглой металлической крышки, прикрывавшей вход в водосточный люк.
Нилка наблюдала за птицами из окна; ей очень хотелось спуститься вниз с четвёртого этажа, выйти на улицу, но не было сил: девочка тяжело болела.
В который раз пришёл грузный весёлый врач. Она послушно выполнила обычные просьбы: «Дышать, не дышать! Вдохни глубоко, ещё глубже!» Он приложил прохладное розовое ухо к её груди и внимательно выслушал. Его лицо стало недовольным и озабоченным, он слегка покачал своей крупной, со всклокоченными волосами головой и вдруг лукаво сказал:
Ну что, Нилка, я тебе выпишу новую микстуру! Она немного горькая, но помогает хорошо. Тебе надо самой быть повеселее, поживее, надо бороться с болезнью. Понимаешь, я один её не одолею, ты должна мне помочь.
Девочка не сразу откликается на его призыв, она готова помочь врачу, ей хочется сказать об этом, но исчезают, уходят слова, будто речь идёт о ком-то другом, постороннем, а она молча наблюдает со стороны.
Вот и я ей всё время говорю: возьми себя в руки, не раскисай, слышит она голос матери. Как я одна в войну в городе маялась со старшей! Продуктов нет, лекарств не хватает, а она слабая, из одной болезни в другую Уж как мне досталось, а всё-таки вы́ходила, сберегла, сейчас Дари́ма совсем здоровая. А Нилка в деревне жила, на свежем воздухе, на молоке, я её шестимесячной у мамы и сестры оставила, когда муж ушёл на фронт. Уж как я мучилась! Всё слышала по ночам, что она зовёт меня и плачет. Проснусь, подбегу к кроватке, а она пустая