Нелли Афанасьевна Матханова
Дорогие ребята!
И мы будем рады, если эта книга поможет вам, ребята, стать немножко лучше, добрее и внимательнее к тем, кто рядом с вами.
Чтобы в юрте горел огонь
не мешать бабушке, когда она длинными вечерами при свете керосиновой лампы шила тапочки своим заказчикам. Она помогала раскладывать выкройки, собирала оставшиеся кусочки кожи и терпеливо ждала. Но ни тёткиной зарплаты, ни заработанных бабушкиным шитьём денег всё не хватало. Нилка частенько забегала в магазин и стояла перед витриной. Хотя рожок никто не покупал, она каждый раз просила хмурую продавщицу Лизу никому его не продавать, потому что они обязательно накопят денег и придут вместе с бабушкой.
Только когда почтальонша принесла пенсию за убитого под Сталинградом бабушкиного младшего сына, Бориса, Олхон, взяв деньги, пошла с Нилкой в магазин.
Там они купили бутылку красного вина, килограмм карамели и долгожданный рожок.
Наконец-то настал счастливый момент: Нилка берёт рожок, подносит к губам, набирает полные лёгкие воздуха и дует изо всех сил. Но вместо весёлой песни раздаётся сдавленный булькающий звук.
А ты не торопись, дочка. Нажми кнопки, советует бабушка.
Девочка снова дует в рожок, пробует по очереди нажимать кнопки, и на её весёлый зов оборачиваются покупатели и улыбается хмурая продавщица Лиза.
Потом они зашли к Дарье Карпушихе. Подруги с молодости, сейчас Олхон и Дарья виделись редко. Третий год Карпушиха недвижно лежала на кровати: ревматизм согнул и иссушил её. Девочку здесь всё пугало: маленькая тёмная комната с одним окном, почерневшая икона с лампадкой, горящей голубоватым немигающим огнём, железная узкая кровать с горой разноцветных пуховых подушек и костистое тело тётки Дарьи с неправдоподобно большими руками. Казалось, что руки не её, а принадлежали другой женщине великанше, до того были широки ладони с потемневшей и грубой кожей.
Дарья обрадованно закивала головой, увидев бабушку.
Сайн байна, сказала бабушка.
Сайн, кивнула головой Карпушиха.
Бабушка и Карпушиха немного помолчали, словно выжидая, кто заговорит первым.
Ионин би? спросила по-бурятски Карпушиха.
Ионин убэ, ответила бабушка, и снова обе замолчали, как будто действительно не о чем говорить.
Нилка знала, что им очень хочется посудачить, но они обе молчали, отдавая дань древней бурятской традиции: начало беседы должно быть неторопливым и степенным, нельзя вошедшему сразу тревожить хозяина дома своими бедами и заботами.
Давненько не бывала, Мария Эрдынеевна, услыхала Нилка слабый голос Карпушихи. Чай, богатыми стали, зазнались?
Бог с тобой, Дарья. Сама знаешь, как живу, откуда богатство? сказала бабушка и придвинула свой стул к изголовью кровати. Пенсию за сына получила. Давай выпьем, помянем Борю моего.
Олхон разлила вино в стаканы. Следуя обычаю, они обе отлили по нескольку капель на пол и выпили. Нилка видела, как повлажнели, налились синевой выцветшие глаза Карпушихи и появился слабый румянец на её жёлтых щеках. Привычным движением она достала негнущимися пальцами из-под подушки колоду старых засаленных карт.
Скинем, погадаем, Марья. Ты раскладывай, а я говорить буду.
Бабушка не спеша, прямо на кровати, раскладывала карты. Карпушиха с высоты своих подушек долго приглядывалась, хмурилась и наконец заговорила с придыханием, как будто торопилась куда-то:
Нет, ничего, ничего, Марья, добрая карта падает: масть красная одна да крести. Не верь
похоронке. Не верь. Жив, жив твой Борис, только далеко он, мается всё один, но подожди, вскорости придёт домой, Обязательно придёт
Бабушка подливала вина Карпушихе, голос Дарьи креп, становился звончее, в нём было столько искренней убеждённости и веры, что Нилке хотелось скорее побежать домой а вдруг дядя Борис уже приехал!
Девочка видела, каким просветлённым стало лицо бабушки, она вся сейчас жила в воспоминаниях о своём младшем сыне, об одхо́нчике, как называла она Бориса. Олхон набила табаком трубку, но это было не обычное задумчивое и степенное курение. Внучка слышала частые затяжки и хриплое, неровное дыхание бабушки, потом Олхон начала громко сморкаться. Слёзы текли по её лицу, она их не вытирала платком, а смахивала тыльной стороной руки. Нилка сильно жалела бабушку, но молчала, не утешала, зная, что ей не надо мешать.
Бабушка и Дарья быстро охмелели. Ситцевый в синюю крапинку платок Карпушихи сбился набок, седая прядь волос упала на лоб.
А помнишь, Дарья? резко поднялась бабушка, оттолкнула табуретку и начала легко и мелко перебирать ногами. Руки её взмахнули, как перед полётом, но вскоре подбито опустились, и она затянула хрипло:
Меня не нашла, а Борю, сыночка моего, нашла!.. Олхон уже не пыталась плясать, она стояла на одном месте, жалобно причитая и плача. Потом, обессилев, тяжело уселась на табуретку к изголовью Дарьи.
Ещё долго подруги разговаривали. Возбуждение от выпитого вина проходило. Карпушиха изредка кивала головой, её обмякшее тело глубоко вдавливалось в подушки, голос прерывался и слабел. Говорила бабушка. Она вспоминала, как дружили с детства Борис и средний сын Дарьи Антон, как вместе сдавали экзамены за десятый класс. Какой весёлый был Борис, когда получил свидетельство отличника, как хотел стать учителем! И тут война, Бориса и Антона вместе с другими добровольцами провожало на фронт всё село. Антон вернулся, работает в колхозе шофёром, а Бориса нет. Давно лежит в верхнем ящике комода похоронка, пришедшая в сорок третьем году из Сталинграда.