любил больше всего на свете. Да, свинство... Челоэк, две кружки... нет, не нужно. -- Так эта особа и есть ваша дочь?-- думал вслух Покатилов, припоминая свой разговор с Брикабраком.-- Знаете, она имеет успех. Я сегодня слышал о ней отзывы, как о восходящем светиле, только в совершенно новом роде. В Петербурге это еще небывалое явление; она держит себя, как... -- И все-таки свинство!-- крикнул капитан, ударив кулаком по столу.-- Вы думаете, мне-то легко было ее проклясть? Каждый раз, как ложусь спать и осеняю себя крестным знамением, всегда вспоминаю Сусанночку и плачу-с... да-с, слезами плачу, хотя закаленный человек и солдатскаго Егория имею. Плачу о той Сусанночке, которую потерял, а эта... Капитан и теперь плакал, роняя слезы в кружку с пивом; он не замечал своих слез и разсеянно смотрел на толкавшуюся у бильярдов ночную публику, на волны табачнаго дыма, на бегавших лакеев.
V.
В свою квартиру, на Моховой, Покатилов вернулся уже в третьем часу ночи, вернулся усталый и разбитый, с тяжелою головой; он должен был крепко держаться за перила, взбираясь по лестнице в третий этаж. Проходя мимо швейцарской, он хотел немного приосаниться, но, вместо этого, сильно качнулся в сторону и чуть не упал; хитрый швейцар Григорий долго смотрел вслед писавшему вензеля барину и ядовито подумал: "Ужо вот тебе, путанику, Лизавета-то Ивановна пропишет два неполных. Позабыл, видно, какое сегодня число-то?" Номер Покатилова делился, как большинство номеров средней руки, дощатою перегородкой на три комнаты: переднюю, приемную и спальню; обстановка в таких chambres garnies везде одинакова, как на заказ; передняя пустая, в спальне кровать и умывальник, в приемной полдюжины венских стульев, репсовый диван, два кресла, круглый стол пред диваном и ломберный у стены. Немного, но для одинокаго человека, совершенно достаточно, чтобы из этого немногаго производить вечный безпорядок, который создан имеет с холостяками. Покатилов проживал здесь уже около десяти лет, хотя постоянно собирался переехать к Квасовой, но здесь удерживало его одно совершенно особенное обстоятельство. -- Гм... не спит, чорт возьми!-- ворчал Покатилов, с трудом отворяя дверь своего номера и разглядывая желтую полоску света, выползавшую в его приемную из-под дверей соседняго номера.-- Бэтси, ты не спишь? -- Нет!-- отдалось после короткой паузы в соседнем номере. Снимая в передней пальто, Покатилов ударил себя по лбу и растерянно забормотал: -- Боже мой, ведь сегодня двенадцатое число, а я шлялся чорт знает где! В первую минуту он сильно струсил, но потом успокоился, потому что налицо у него было готовое оправдание. Умывшись на скорую руку и напрасно стараясь принять вид трезваго человека, Покатилов осторожно отворил дверь в соседний номер и на пороге еще раз спросил: -- Можно войти, Бэтси? -- Боже мой, в каком виде, а я сколько раз просила вас!-- в ужасе проговорила по-английски высокая женщина лет тридцати, с бледным лицом.-- Вы забыли, Роман, какое сегодня число, чтобы посмеяться над моими привычками. -- Ах, Бэтси, тысячу раз виноват!-- извинялся Покатилов заплетавшимся языком, напрасно стараясь поцеловать руку Бэтси.-- Но вышел совершенно особенный случай, Бэтси, и ты извинишь меня. У меня приехала из Сибири сестра, с которою я не видался целых двадцать лет, ну, я у них просидел весь вечер. Ты пойми только: двадцать лет не видались, да! Англичанка пытливо смотрела на улыбавшагося пьяною улыбкой друга и, покачав отрицательно головой, проговорила с подавленным вздохом: -- Нет, я не могу поверить, чтобы вы явились от сестры в таком ужасном виде; сестра никогда не позволит. -- Уверяю тебя, Бэтси. -- У вас совершенно неорганизованный характер,-- решила Бэтси, закрывая даже глаза от ужаса. Эта фраза была на языке Бэтси чем-то в роде смертнаго приговора, и она пускала ее в ход только в самых решительных случаях, в роде сегодняшняго, когда прождала Покатилова с восьми часов вечера до половины третьяго. Номер Бэтси был точно такой же, как и у Покатилова, но он был так мило и уютно убран, что походил на какое-то гнездышко: мебель у Бэтси была вся своя -- настоящая английская мебель, приспособленная к домашнему комфорту. Мягкие ковры на полу, драпировки на окнах и на дверях, много цветов, альбомы на стеле пред диваном, ореховый шкап с серебром и фарфором, письменный ореховый стол с разными бюварами и кипсэкани, белоснежная кровать в спальне, мраморный умывальник,-- одним словом, все здесь до последняго гвоздя было настоящее английское, обязанное напоминать свееи хозяйке о дальней родине, о той старой Англии, которая разсылает много таках Бэтси по всем частям света. Этот номер среди остальных квартир казался каким-то острогом, и даже швейцар
Григорий, этот завзятый скептик и нигилист, считавший одною из своих обязанностей относиться ко всем жильцам свысока, даже он относился к углу Бэтси с невольным уважением, а хозяйку называл не иначе, как Лизавета Ивановна, хотя отца Бэтси звали Альбертом. Каждое утро Григорий непременно караулил, когда пойдет Бэтси на уроки, стремительно выскакивал из свой сторожки и, сняв фуражку с золотым околышем, торжественно распахивал двери подезда. -- Сегодня страшенная мокреть на дворе, Лизавета Ивановна,-- докладывал Григорий, желая быть непременно любезным. Сегодня, как и каждое двенадцатое число, номер Бэтси принял особенно праздничную обстановку: зажжена была стенная лампа, на столе пред диваном в закрытых блюдах был приготовлен ужин, тут же стояла бутылка настоящаго английскаго кларета и два прибора для чая по-английски, т.-е. со спиртовою лампочкой, над которой чай варится так же, как мы варим кофе. Сама Бэтси была тем, чем бывают в тридцать лет одне англичанки: сухощавая, строгая, безукоризненно чистоплотная, как кошка. Лицо у нея, вытянутое, с прямым коротким носом и выставлявшимися передними зубами, было красиво и симпатично именно в английском вкусе -- своим прелестным тоном кожи, свежестью серых глаз, серьезною простотой в выражении рта; простая прическа белокурых волос с золотистым отливом и всегда чистый и свежий, как только-что расколотый мрамор, воротничок дополняли портрет Бэтси. Вот относительно своих костюмов Бэтси постоянно грешила против основных требований эстетики, потому что решительно не умела одеваться, как все англичанки, и притом имела привычку всегда носить широкий кожаный пояс, придававший ея фигуре что-то такое монашеское. Сегодня Бэтси нарядилась в какое-то необыкновенное шерстяное платье, цвета бордо, и повязала шею ярко-желтым шарфиком, что ее делало ужасно похожею на попугая. -- Нет ли у тебя спирта какого-нибудь?-- спрашивал Покатилов, чувствуя, как у него пред глазами вся комната пошла кругом.-- Я через полчаса буду здоров. Ты на меня, пожалуйста, не сердись, голубчик, потому что... понимаешь: сестра. -- Да, я понимаю такое поведение со стороны швейцара Григория, который, по случаю приезда сестры, напьетея, как сапожник, и приколотит жену,-- говорила Бэтси, подавая какой-то флакон,-- а вам, образованному человеку... нет, русские положительно низшая, совсем неорганизованная раса! -- Ну, Бэтси, и англичане тоже бывают иногда хороши: пьяные лорды постоянно бьют жен каминными щипцами, а то и каблуком в живот. В этом роде был целый ряд процессов. -- Нам лучше всего прекратить этот разговор,-- печально проговорила Бэтси, делая необходимыя приготовления к чаепитию.-- Вы не убедите меня вашими анекдотами, я не сумею убедить вас, следовательно нам лучше обходить молчанием эту щекотливую тему. Вы хотите есть?.. Вот здесь холодная телятина, индейка, язык. Спирт, которым Покатилов натирал себе виски, произвел надлежащее действие и понемногу привел его в себя. Покатилов несколько раз внимательно осмотрел всю обстановку, точно видел ее всего в первый раз, встряхнул волосами и в раздумье проговорил: -- Бэтси, голубушка, гони меня, потому что я вечная неисправимая свинья... погибший человек... человек улицы... Улица?! Если бы ты только знала, Бэтси, какое это страшное слово... улица не знает пощады, как не знает пощады болото, которое медленно засасывает всякаго, кто имел несчастие попасть в него. А я... я органически прирос к улице, душой прирос, и мы, кажется, отлично понимаем друг друга: улица мне аплодирует... она любит меня по-своему, как мать своего ребенка. -- Послушайте, вы сходили бы переодеться,-- предлагала Бэтси, не понимавшая этих излияний,-- а то от вас пахнет чем-то таким... -- Улицей пахнет, голубушка Бэтси... да, улицей, т.-е. пивом, табаком, потом и еще... гм... Действительно, всего лучше будет переодеться. "Погибший, несчастный человек!-- с тоской думала Бэтси, оставшись одна.-- А самое страшное то, что Роман добрый человек... Боже, Боже!.. Чего я только ни прощала этому жалкому человеку? Каждый раз раскаивается точно для того только, чтобы сейчас же начать свои уличныя похождения. И вся нация у русских такая -- самые неорганизованные характеры... И главное, ничем нельзя помочь!" И, за всем тем, эта целомудренно-суровая и неприступно-чистая Бэтси любила человека с его "совершенно неорганизованным характером" и даже теперь несколько раз повторила про себя это ласковое слово, которым называл ее Роман. "Голюбушка... голюбушка..." -- шептала Бэтси, и по ея бледному лицу разлился горячий румянец, так что, когда Покатилов вошел опять в комнату, ему показалось, что Бэтси плакала. -- Бэтси... что с тобой?-- с участием спрашивал он, останавливаясь.--